— И прямо совсем-совсем ничего есть нельзя? А пить можно?
— Ну что ты пристала как колючка к лошадиному хвосту? Можно конечно! Никто не способен целую неделю голодать! Просто пищу нельзя брать в руки!
— А чем есть? Ногами? — я искренне не понимала его.
— О-о-о, прекрати, — застонал он. — Жена должна кормить с рук, понимаешь? Жена! А если нет жены, то мать! Успокоилась? А теперь ешь молча и дай мне подремать.
— И когда ты собирался мне об этом сказать? — ровным голосом спросила я.
— Вообще не собирался. Ты же меня ненавидишь. С чего бы тебе меня кормить?
— Ид-диот, — процедила я. — Иди сюда, убогий. Так и быть, покормлю. Я что, зверь что ли?
Он сел и с недоверием поглядел на меня.
— Правда? Ты будешь меня кормить?
— Нет, я вылью свое великолепное рагу собакам! Давай сразу говори, какие еще условия? С ложки можно, или только руками?
— С ложки можно, — осторожно ответил он. — И жена должна сама пищу приготовить, но с этим у тебя всё в порядке.
Я аккуратно кормила Аяза с ложки, поражаясь сама на себя. Зачем я это делаю? Мне что, больше всех надо? И в то же время меня глодала обида. Неужели степняк и в самом деле думал, что я откажусь? Разве я кажусь ему такой безжалостной? Ну не сокровище, не их покорная женщина. Говорю что думаю, сдачу дать смогу. А с другой стороны, ведь он за что-то меня выбрал — неужели только за красоту? Красота ведь не вечная. Хотя, если взглянуть на маму или Линду, можно за внешность не переживать. Да он и сам не красавец: невысокий, узкоглазый. А всё же симпатичнее, чем его отец. Тот вообще страшен. Как только маме он мог нравиться? Что она в нём разглядела?
Я замерла с ложкой возле котелка, будто воочию увидев леди Оберлинг. Что бы она мне сказала? "Когда мужчина ТАК смотрит на женщину — устоять сложно". Или это не ее слова? Я перевела взгляд на Аяза и покраснела. Он смотрел на меня с жадностью и восторгом. Даже у Эстебана я ни разу не видела ТАКОГО взгляда. Устоять? Недолго мне осталось. Луна растет. С каждым днем всё сложнее его ненавидеть.
Как бы он любил меня? Жадно или терпеливо, нежно? Я потрясла головой, скидывая наваждение — придумается же такое! — и засунула очередную ложку ему в рот.
Не будет никакой любви. Как-нибудь удержусь, хоть бы и из гордости.
Со вздохом отставила котелок, потянулась.
— Устала? — мягко спросил Аяз, подбираясь со спины и опуская руки мне на плечи. — Позволишь?
— Мне кажется, ты злоупотребляешь моим разрешением, — пробормотала я, наклоняя голову вперед. — На самом деле тебе не нужно столько тренироваться.
— Ты меня раскусила, — мурлыкнул мне на ухо степняк, разминая плечи. — Я просто люблю тебя трогать. Ты такая нежная, такая покорная… Возможно, мне удастся тебя приручить. Я совершенно тебя не понимаю… то ты рычишь, как волк, то смеешься, то бьешь меня по лицу, то кормишь с ложки…
— А ты предпочел бы, чтобы я целовала тебе ноги? — насмешливо спросила я. — Не выйдет! Я тебе не степнячка! Не сдамся!
— О, я бы предпочел, чтобы ты целовала что-то другое.
— Правда? — оживилась я. — А что?
Он рассмеялся беспомощно.
— Ты такая… чистая, — выдохнул он. — О, звездная кобылица, за что мне такое счастье?
— Чистая? — усомнилась я. — А мне кажется, я уже во… плохо пахну. Эх, будь я как мама водником, сейчас бы так не страдала!
— Хочешь купаться? — улыбнулся Аяз. — Поехали на речку?
— А можно?
— Для тебя — всё что хочешь. Кроме свободы.
— Обманщик, — вздохнула я. — Поехали!
Он пронзительно свистнул, кажется, перебудив всех в округе. Вскоре раздался топот копыт, и появился конь — тот самый, со звездочкой.
— Это твой? — завороженно спросила я, любуясь прекрасным животным.
— Это девочка, — нежно сказал Аяз, похлопывая лошадь по шее. — Видишь ли, кобылу от коня отличить очень просто. У коня…
— Не надо, — быстро сказала я. — Я поняла.
— Ее зовут Ведьма.
— Дурацкое имя.
— Она внучка Колдуна.
— У вас отличная фантазия.
Аяз засмеялся, сажая меня на лошадь перед собой.
— О, это целая история…
Рассказчик из степняка отменный. Я совершенно забыла, что нахожусь рядом со своим пленителем, который, собственно говоря, уже сгубил мне репутацию и покушался на лучшие годы жизни. Пожалуй, я бы даже была не против некоторых вольностей с его стороны, но увы — история увлекла его настолько, что даже добравшись до реки, он не остановился.
— Конечно, отец его обманул. Первый приплод — белую девочку — он подарил Милославе. Государеву сыну достался второй жеребенок.
— Да, мама назвала ее Снежкой и очень любила, — откликнулась я. — Она рассказывала.
Аяз спешился и стянул меня с лошади.
— Иди купайся, — сказал он. — Я отвернусь. Только недолго, а то замерзнешь.
Я помедлила немного, но, убедившись, что он уселся на берегу спиной к реке, сбросила бабуши и шальвары и осторожно пошла по колючей траве в воду. Разумеется, я не настолько дурная, чтобы купаться голой. Он ведь мужчина. Хотя… неужели это остановит его? Да и ехать домой в мокрой одежде мне совершенно не хотелось. Немного подумав, сбросила и елек, оставшись в одной сорочке, едва прикрывавшей бедра. Ну и пусть она ничего не скрывает — я так чувствую себя увереннее.
Плавать я научилась еще в детстве, когда впервые (фактически конечно во второй раз) гостила в Славии. Первый раз мне не было и трех лет. Вода была теплой, как парное молоко и нежной, словно мамины руки. Вдоволь накупавшись (краем глаза я поглядывала на степняка: сидел как истукан, ни разу не шевельнувшись) вышла на берег, скинула сорочку, натянула на мокрое тело шальвары и елек. В темноте мой наряд казался почти пристойным.
— Готова? — спокойно спросил Аяз, когда я подкралась к нему со спины, думая его напугать. — Можно смотреть?
Я только досадливо вздохнула. Вода разморила меня, в теле чувствовалась приятная тяжесть. Запрокинув голову и опершись затылком на мужское плечо, я смотрела на бесконечно глубокое небо до тех пор, пока звезды не закружились в хороводе. Наотрез отказалась просыпаться, когда он снимал меня с лошади, даже слыша где-то далеко чужие голоса.
- Ты ее убил?
— Она спит.
— Предупреждать надо, когда уезжаешь. Давай помогу, уронишь.
— Не трогай мою женщину.
— Думай, о чем говоришь, она мне как дочь.
— Хотя бы не смотри.
— Закрыл глаза… У нее на ладонях всё ещё нет брачных меток. Ты понимаешь, что любой сможет потребовать ее на Хумар-дане?
— Молчи. Я дал слово.
— Значит, сделай так, чтобы она сама к тебе пришла. Хватит церемоний.
— Мне твои советы без надобности. Ты свою шабаки потерял.
— Потому что был слишком мягким. Не повторяй моих ошибок.
20
Никогда не думала, что я это скажу, но степные шатры мне по душе. Они теплые ночью и прохладные днём, они уютные. В них можно предаваться безделью с особым наслаждением. Они достаточно большие, чтобы не чувствовать тесноты, и в то же время совсем маленькие — не разбежишься по разным комнатам, даже во сне невольно прижимаешься друг к другу. Одно плохо: проклятый войлок почти не пропускает звуков. Мне так и не удалось до конца подслушать разговор Аяза с отцом. Но и того, что я узнала, довольно: всё упирается в проклятые брачные метки. Я, разумеется, была уверена в своем… хм… мужчине. Он меня никому не отдаст. Но и быть предметом раздора мне не хочется.
Степняк упал на покрывала рядом со мной, привычно уже подмяв меня рукой себе под бок. Я так же привычно выбралась из-под его тяжести и положила голову на плечо. Он уснул сразу, а мне было тревожно. Ой, мамочки, что же делать?
Нет, мама тут не помощник. При всех своих прекрасных качествах есть у нее дурная привычка полагаться на течение, сомневаться, чего-то ждать. Папа называет это женской мудростью, дядя Кирьян — страхом кому-то не угодить. А вот бабушка Линда — она бы нашла выход. Да она и нашла — мама рассказывала, что Линда всегда советовалась со свекровью. Вот и я, пожалуй, с Наймирэ завтра поговорю. Аяз-то упрется рогом, что он мужчина, он всё решит. Ага, решит он. С половиной племени перессорится. Нет, я не считала себя завидной добычей, но, выросши в мужском обществе, немного понимала мужской характер. Насолить приятелю — первое дело; болезненно поддеть — хороший тон. А я разменной монетой быть не нанималась, мне и одного претендента на руку, сердце и невинность достаточно.
