И вот тут-то у меня в голове и щелкнуло. Будь я искушена в постельных делах, будь я хоть чуть-чуть опытна, стала бы я противиться? Или давно бы уже отдалась в его чуткие руки? Увы, ответить на этот вопрос мне не дано.
Ханский шатер большой, даже огромный. В нем легко выпрямиться в полный рост. На полу там лежат узорчатые ковры, а место для сна отделено перегородкой. Внутри приземистый длинный столик с выкупной резьбой и подушки рядом с ним; у стены низкий шкаф из полированного дерева с посудой. Надо же, а я думала, здесь вообще не бывает приличной мебели. В шатре хозяйничает девочка лет одиннадцати на вид. У ног ее ползают два малыша.
По Наймирэ нельзя сказать, что она мать взрослого сына. Она выглядит живой и молодой. В черных волосах нет седины, лицо гладкое, белозубая улыбка располагает к себе. Талия перетянута алым с золотом поясом. Наймирэ одета более свободно, чем остальные виденные мной женщины. У нее открыты руки и сорочка под елеком почти прозрачна. Понятно, откуда взялись мои вещи. Из "спальни" раздаётся воинственный крик и шум борьбы. Мне это знакомо — братья никогда не сидели спокойно.
— Сколько у вас детей? — невольно вырвалось у меня. — Талия такая тонкая!
— Девять, — еле заметно поджав губы, ответила мать Аяза. — Но выносила я только шестерых.
Я нахмурилась: что-то подобное я слышала в дилижансе. Вот, значит, какие обычаи у степняков? Меня тут же охватило острое желание развернуться и уйти прочь, наплевав на всё.
— Не надо волноваться, Кегершен, Аяз не похож на своего отца. Он не разобьет твоё сердце.
— Но обычаи…
— Время идёт, степь меняется, — задумчиво произнесла Наймирэ. — Таман не привел в шатер ни других жен, ни наложниц. Это неслыханное почтение ко мне. Раньше никто так не делал.
— А трое детей из воздуха появились? — ядовито полюбопытствовала я и тут же захлопнула рот.
Это тебе не Аяз, эта женщина — жена того самого страшного хана, который до сих пор пугает тебя до икоты. Если уж она с ним живет, причем явно не выглядит ни забитой, ни несчастной — значит, она сильная.
— Это жизнь, девочка, — вздохнула степнячка. — Но что же мы стоим? Выпей чаю.
— Если только настоящего чаю, — поспешно сказала я. — Без жира и соли.
Аяз как-то принес мне попробовать местный «чай» — меня от него натурально стошнило, а эту собаку степную едва от смеха не порвало. Ох, как я ему тогда врезала половником! Он, правда, почти увернулся — и шишки не осталось. И даже сумел захватить меня врасплох и облапать, за что получил второй раз.
— А что ты думаешь о каве?
Я наморщила лоб: такого напитка я не пробовала. И, признаться, пробовать не хотела. Наймирэ принесла из шатра полотняный мешочек, от которого остро пахнуло знакомой горечью.
— Кофе! — с восторгом выдохнула я.
Не то, чтобы я любила кофе, но этот запах напомнил мне о доме, когда мама, сидя в гостиной, пила черный напиток из тонкой фарфоровой чашки с золотым ободком. Она в нарушении всех правил разбавляла его молоком.
— Признаться, я не понимаю, как можно это пить… Но Таман любит, — несколько растерянно сказала степнячка, и я едва удержалась, чтобы не выхватить у нее из рук заветный мешочек.
— Можно я сварю? — умоляюще взглянула на Наймирэ я.
Она с облегчением отдала мне принадлежности для кофейной церемонии. У нее были примитивная ручная мельница и подкопченая медная джезва, весь вид которой буквально кричал о том, что ее используют часто.
Я вытащила из очага плоский камень, раскалила его и высыпала на его поверхность горсть зерен. Я не раз делала напиток для мамы: мой острый нюх позволял по запаху определять идеальную прожарку. Потом смолола зерна в каменных жерновах, на глаз засыпала в джезву, налила студеной воды. Наймирэ внимательно наблюдала за мной, покачивая головой.
— Я варю на огне, — не выдержала она.
— Чем медленнее варится кофе, тем он ароматней, — ответила я, осторожно нагревая камень. — Напиток очень крепкий. Дома мы разбавляли его молоком. Только обязательно коровьим! — крикнула я вслед убежавшей Наймирэ.
— Буйволиное, — ответила она, протягивая чашку с чем-то желтоватым и густым.
Я осторожно попробовала и восхищенно прищелкнула языком: сладкое! Разлила кофе в предложенные чашки из глазурированной глины, добавила молока и, видя, что степнячка колеблется, первая сделала глоток.
От знакомого вкуса и аромата на глаза навернулись слёзы, которые я сердито утерла ладонью.
— Такая гадость? — сочувственно спросила Наймирэ.
Но на губах играла усмешка, а глаза искрились смехом. Она попробовала свой напиток и закатила глаза, всем видом выражая восторг.
— Дай мне тоже, — раздался над головой голос хана, и я дернулась от испуга, едва не опрокинув чашку.
Дрожащими руками налила и ему. Он отхлебнул и поморщился: слишком мягко. Только для женщин. Допил глотком, налил в чашку остатки.
— Без молока лучше. Свари мне еще… пожалуйста. Нет-нет, не сейчас. Завтра.
И неслышно отступил в тень шатров.
— Я так его боюсь, — призналась я. — Страшный.
Наймирэ вскинула тонкие, будто нарисованные черные брови и кивнула. Она понимала.
Отставив пустую чашку, я теребила край сорочки, не зная, как начать разговор, ради которого сюда пришла.
Наймирэ помогла мне:
— Тебя тревожит мой сын, Кегершен? На твоих ладонях пусто. У него проблемы?
— Нет, — вспыхнула я. — Да. В общем, его проблема — это я. Госпожа Наймирэ, простите, что я завожу этот разговор… вам должно быть неприятно…
— Просто расскажи, что тебя тревожит. Я не обещаю, что буду на твоей стороне, но если смогу — дам совет.
— Я его не люблю! — выпалила я прямо. — И никогда не полюблю! И спать с ним не буду!
— Этого следовало ожидать, — спокойно кивнула степнячка. — Ты его совсем не знаешь.
— Он очень хороший, правда… Но я хочу домой к маме.
Слёзы полились ручьем. Мамочка, забери меня! Я больше никогда не покину замок Нефф! Я буду слушаться тебя во всём…
Наймирэ терпеливо ждала, пока я выплачусь, а потом одобрительно мне улыбнулась.
— Этот праздник, день урожая…
— Хумар-дан.
— Я слышала, что если у меня не будет брачных меток, любой сможет потребовать меня. Я не хочу!
— Ты сомневаешься в превосходстве Аяза? — голос ее вдруг стал гораздо холоднее, в нем послышался лёд.
— Да нет же! Я знаю, какой он сильный! Я не хочу быть предметом раздора! И я не хочу его опозорить. Он же не виноват, что я такая…
Последние слова я произнесла совсем тихо, старательно пряча глаза.
— И что ты хочешь услышать, доченька? — мягко спросила степнячка.
— Можно их нарисовать? — встрепенулась я. — Ну, брачные метки!
Неожиданно Наймирэ рассмеялась, да так весело, словно молодая девчонка.
— Это было бы забавно, — наконец ответила она. — Но Аяз не согласится. Нет, не согласится.
— Я попробую его уговорить.
— Попробуй.
Взгляд женщины был странный. Она словно хотела мне что-то сказать, но покачав головой, передумала.
— Сами разберетесь. Пойдем, я провожу тебя. Позволишь зайти в твой шатер?
— Конечно, — удивленно ответила я. — Разве это не в вашем праве?
— В твой дом никто не может войти без приглашения…
Мы переглянулись и закончили хором:
— Кроме хана!
Мы прошли сквозь стан. Я с любопытством разглядывала множество шатров. Все они на первый взгляд казались одинаковыми, но если присмотреться, видно было, что форма у них разная. У некоторых даже были деревянные двери вместо полога. Снаружи шатры украшены шелковыми лентами и цветами, на некоторые нашиты полосы из цветной кожи. И все гораздо больше нашего по размеру. Я спросила у Наймирэ, отчего так, а она снова посмеялась.
— Твой шатер для молодоженов. Он оттого и стоит на отшибе. Теперь хорошо, теперь не принято выставлять личную жизнь напоказ. Раньше было по-другому.
Мне очень хотелось узнать, как же было раньше, но спрашивать я постеснялась. Вокруг было слишком много народу. Женщины всех возрастов — от юных девочек до старух — совершенно возмутительно глазели на меня, будто я была призовым жеребцом, а они — конезаводчиками. А вот мальчиков постарше и мужчин здесь не было. Где же они? Пасут стада? А много ли народу нужно для этого? В Степи не пашут и не сеют, здесь нет рудников и шахт. Усиленно я вспоминала сведения, вбитые в голову учителями: что вообще есть в Степи? Соль. Кони. Скотина. Кожи, обувь, дубленые шкуры…
