Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Воронов слушал внимательно, не перебивая, а я, пересиливая ломоту в плечах, добавил главное: — На отходе за нами погнался их шагоход. «Бочка» железная. Вывел я эту машину из строя: взобрался на неё, перебил рычаги управления пушкой и пулеметными установками, фары сбил винтовочным огнем. Японцам теперь не меньше суток на ремонт потребуется, если, конечно, запчасти под рукой имеются.

— Вот как? И прямо-таки, лично тобой выведена? — усмехнулся полковник, с прищуром вглядываясь в моё лицо.

— Так точно, ваше высокоблагородие! — тут же ввернул Сашка, чем вызвал у офицера искреннее удивление. — Господин вахмистр в одиночку кинулся супротив машины, пока мы отходили!

Полковник одобрительно покачал головой: — Мда… Мои корнеты порой в атаку-то идти робеют, а тут — один, да против машины… Ладно, оставляйте француженку здесь. Говоришь, языка не разумеешь? Это дело поправимое, я французским владею свободно. А теперь ступай, вахмистр, в лазарет. Пусть лекарь руки твои посмотрит, нечего геройствовать на износ.

— Ваше высокоблагородие, — негромко позвал я, пренебрегая этикетом. — А сотня Хворина куда направлена? Сказывают, пару часов как снялись и убыли.

— На отражение нападения на один из наших постов, — спокойно ответил полковник. — За братцев волнуешься? Тебе сейчас о своём здравии лучше радеть. Мне такие храбрые вахмистры нынче нужны как вода в пожар! Так что иди, лечись, приказ ясен?

Кто я такой, чтобы целому полковнику перечить? Тем более что организм уже вовсю молил о передышке. Поддерживаемый Сашкой, я побрел в сторону палатки с красным крестом. В конце концов, если сотня отправилась на отражение налета, ничего страшного не случится. Перещелкают они этих японцев, как щенят. Мы-то за вылазку скольких уложили: я — минимум шестерых, Егорка с Сашкой — ещё десяток сверху. А тот француз мне за четверых пойдёт, так что в расчёте. Может, и впрямь у япошек зрение не то, раз в нас попасть не могли? Надо будет у Петрухи потом выпытать, он здесь не первый год, поди знает повадки этой публики.

Глава 5

Лазарет — место дивное. Сюда иной раз приползёшь, точно в мясорубке побывавший, а глядишь — через неделю уже на коня взлетаешь. Бывает и наоборот: войдёшь с лёгким насморком, а вынесут вперёд ногами от какой-нибудь лихорадки. Контингент здесь пёстрый, со всех концов империи: некоторые умудряются даже «французской болезнью» обзавестись, не отходя от койки. Меня от соблазнов таких оберегал лишь вид мой потрепанный да возраст почтенный. Не интересен двадцатилетним девицам-сестричкам тридцатипятилетний «старикан». Дамы моего возраста тоже в лазарете обретаются, но всё больше в чинах да на руководящих должностях — им не до романтических бредней, государственные дела вершат.

— О, Гриня, и ты здесь? — усмехнулся лиховатый казачок в белом халате, наброшенном поверх гимнастёрки. Парнишке едва стукнуло двадцать пять, а он уже вторую кампанию тянет. Человек ученый, в Санкт-Петербурге медицину изучал, вот и пристроили его при штабе — по старой памяти в медсанбат.

— И тебе не хворать, Нуляра, — усмехнулся я, подходя к столу, за которым он восседал. — Тебя, как самого языкатого, на приёмку посадили, чтоб всяких праздношатающихся «головотяпов» отваживать?

— Исполняю по мере сил, — хихикнул сотник Нульцев, поправляя халат. — Теперь я, брат, без малого начальник приёмного отделения и дежурный лекарь при штабе.

— Растёшь, чёрт возьми, не по дням, а по часам, — я одобрительно кивнул и, отодвинув ногой табурет, тяжело уселся на него, чувствуя, как ноют мышцы.

— Ну, сказывай, с чем пожаловал? Голова трещит али в другом месте припекло? — врач окинул меня цепким, знающим взглядом, приготовившись к осмотру.

Головожопы, — они же болезные — в лазарете завсегда первые. Кто с похмелья за порошком от головы тянется, а кто — молодняк — с долгих выездов за мазью от натёртостей. В кровь ведь пах стирают, если с непривычки в седле часами болтаться. Ко всему сноровка нужна, а казак с протёртым «хозяйством» — не воин, а мученик, только и может, что скрючившись ползать. Старики-то своё добро всегда при себе имеют, а молодые в лазарет бегут. Бывает, в походе и портянки сменить негде, и постираться не выйдет, вот мази да жирные притирки и выручают.

— Руки, видать, сорвал, — признался я, пожав плечами. — Пушку вражью ворочал, мышцы, кажись, потянул — огнём печёт.

— Эка ты, батька, удружил, — участливо покачал головой Нульцев. — Ну, это мы мигом поправим. Специально для тебя, Гриня, лучшие припарки от доктора Пилы!

— Что за доктор такой? — удивился я. — Впервые фамилию слышу.

— А ты прислушайся, — хихикнул сотник, приложив палец к губам.

Я навострил уши. Среди привычного лагерного гула, что пробивался сквозь брезент, из глубины палатки доносились злые, отрывистые голоса.

— Пилять, я тэбэ сейчас руку-то обратно сломаю, слышишь, да⁈ — разносился из-за полога злой, гортанный голос. Акцент у доктора был мудрёный, не то кавказский, не то иноземный, а ругался он с каким-то особым, хирургическим смаком. Видать, отчитывал какого-то бедолагу-казачка, решившего, что лазарет — место для амурных дел с сестрами милосердия.

— Это он, что ль, Пиля? — прыснул я, кивнув на полотняную перегородку. — Его, что, за это «Пилой» кличут, что он через слово «пилятькает»?

— Тише ты, — ухмыльнулся Нульцев, беря со стола бланк с контурами человеческого тела и принимаясь выводить на нём каллиграфические вензеля. — У него своя правда: человек бывший флотский, лекарь корабельный, на берег списанный. Матом-то ему религия, видать, не позволяет, вот он и изгаляется, как может. Ну-с, вахмистр Гриневич, давай-ка обмундирование долой, будем смотреть, что ты там себе в бою наворотил.

— А что, — выдохнул я с деланной печалью, — никакая молоденькая сестричка руки мои не осмотрит? Эх, беда… А рубаху скинуть — не обессудь, сил нет. Плечи раздуло так, что дышать больно, не то что пуговицы расстегивать.

— Ну, батька, тогда не серчай… — сотник поднялся со своего места и, перехватив край моей гимнастерки, потянул её вверх.

Видит Бог, лучше бы он этого не делал. Я едва удержал в зубах стон, когда ткань с натужным шорохом поползла по израненной коже. Казалось, мышцы под кожей вздулись, точно налитые свинцом, а под подмышками расцвели безобразные, багрово-сизые кровоподтёки. Нульцев, до того беззаботный, помрачнел в одно мгновение. Он нахмурился, вглядываясь в мой «узор» на плечах, и, окрикнув пробегавшую мимо девчушку-санитарку, сухо приказал:

— Срочно неси инструментарий и припарки! Да не мешкай, видишь — человека в куски разрывает!

В итоге резал он меня прямо там, на столе. Сунул в зубы какую-то щепку, чтобы язык не прикусил да зубы не раскрошил, — я её и стиснул со всей дури. Орал я так, что, поди, в штабе слышно было. Доктор даже не думал утешать какими-то байками про «укус пчёлки» — просто придавил мою руку к столу да полоснул. Кровушка из раны так и хлынула, густо, по руке потекла. А он всё шурует инструментами внутри пореза, вычищает что-то, мазями да травами обкладывает. Никакого обезболивающего не вколол. Лишь когда рану нитками стянул да повязкой запеленал, плеснул мне стопку. Я к тому времени уже взмок, будто снова от той проклятой «бочки» по лесам драпал.

— Пей, Гриня, не робей, — хлопотал врач, помогая мне удержать деревяшку у губ и заливая в рот какую-то ядрёную настойку. Не самогон, и на водку по вкусу не похоже — неужто коньяк? Впрочем, с Нульцева станется. Он иной раз такие виски притаскивал — ума не приложу, где брал. Верно, в карты у господ офицеров выигрывал или в качестве гостинца получал.

— Живодёр… — прохрипел я, морщась то ли от боли, то ли от спирта, что обжёг пустой желудок, в котором маковой росинки с самого утра не было.

— А что поделать? — вздохнул он участливо. — Сам виноват, дурной. Здоровенный, как лось, а боли, небось, и не чувствовал, пока адреналин играл? Вот мышцы и пошли на разрыв, сосуды полопались. Ты, Гриня, в следующий раз так себя не жалей — может и не повезти вовсе. Всё, молчи, пьянь, не дыши на меня перегаром!