Отец нахмурился, слушая меня. Именно отказ парашютной системы, и стал ключевой проблемой, которая привела к гибели Комарова. На это я и решил надавить. На самом деле «Союз-1» имел и другие конструктивные недочёты, которые вылезли уже потом, в полёте. Но о них пока рано говорить. Сейчас мне необходимо было убедить отца хотя бы прислушаться ко мне.
— И что именно ты там выявил, м? — с язвительностью в голосе спросил отец. На это я не обратил внимание. Понимаю его чувства. Никто не любит слышать об ошибках. Тем более, когда о них говорит молодой пацан. А ещё за язвительностью отец пытался скрыть собственное беспокойство. Самолюбие самолюбием, но он прекрасно усвоил, что слов на ветер я не бросаю и если о чём-то говорю, то уверен в своих словах.
— Я выявил проблему в парашютной системе, — ответил я, не реагируя на тон отца. — И я практически уверен в своих выводах. Вопрос не только в механизме выброса, хотя он и имеет свои… неточности. Вопрос в комплексной работе системы парашютирования после прохождения аппаратом плотных слоёв атмосферы, да ещё и в условиях, отличных от идеальных. Не мне тебе об этом рассказывать, но на всякий случай напомню, что парашютный контейнер расположен в обшивке спускаемого аппарата, которая после входа в атмосферу сильно нагревается. Тепловая защита, конечно, рассчитана, чтобы защитить отсек. Но если внимательно изучить методику испытаний, то есть один критический момент, который меня и встревожил.
Отец кашлянул и поёрзал на стуле. Похоже, они этот момент не учли. Либо было что-то ещё, о чём я не знаю. Я подошёл к столу и вытащил приготовленные мной чертежи. Отыскал нужный и ткнул пальцем в общую схему спускаемого аппарата.
— Смотри, испытания вытяжного и основного парашюта, насколько мне известно, проводились на макетах, которые не имели полноценной теплозащиты, имитирующей конструкцию корабля. Или что ещё хуже, имели какие-то подручные средства изоляции. Такие как ткань, фольга, картон или что угодно другое, но только не сложную многослойную теплозащитную оболочку. Я прав?
Отец удивлённо вскинул бровь и уже без раздражения подался вперёд, заинтересованно вчитываясь в мои записи. Вот оно, теперь я уверен, что попал в точку. Отец знал об этой особенности. Многие знали, потому что время сейчас такое. Из-за спешки и отсутствия ресурсов для всесторонних испытаний приходилось выкручиваться и закрывать на некоторые вещи глаза.
— Сын, — задумчиво протянул отец. — Подобные детали… в спешке проекта… Процесс нанесения, а затем и эксплуатации теплозащитного покрытия — это крайне тонкая вещь.
— Ага, — подтвердил я. — Тонкая. И в теории эта деталь может стоить жизни. Ведь ты же и сам знаешь, что любые отклонения, микротрещины, а тем более неравномерность нанесения или посторонние включения, которые могут попасть в полость контейнера во время неправильной сборки и изоляции… В общем, всё это может привести к изменению геометрических допусков контейнера. И на выходе мы получим то, что заложенные расчёты могут не соответствовать действительности!
Я сделал паузу и посмотрел на отца. Он внимательно слушал меня, слегка наклонив голову, и беззвучно шевелил губами, будто просчитывая что-то в уме. Думаю, он понял, куда я клоню. Или был близок к пониманию.
— А теперь давай подумаем, что произойдёт, если контейнер парашютной системы, даже если он не расплавится, будет деформирован, или, например, поверхность, по которой скользит парашют, окажется липкой или шероховатой из-за технологических нарушений на производстве?
— Это приведёт к катастрофе, — поражённо проговорил отец и поднял на меня покрасневшие от недосыпа глаза. — Механизм выброса, рассчитанный на идеальные зазоры и давления, может заклинить. Вытяжной парашют в таком случае не выйдет или выйдет, но не полностью.
— Угу, — согласился я, внутренне радуясь тому, что наконец-то стена непонимания разрушена и я узнаю прежний взгляд отца. — А за вытяжным парашютом последует и основной. Их работа — это цепочка последовательных, идеально синхронизированных событий. Если вытяжной парашют застрянет, он не выдернет основной. Или выдернет его некорректно.
Отец встал и поближе подошёл к моим бумагам. Я сделал паузу, давая ему возможность самому всё обдумать и просчитать варианты.
— А ещё представь себе такую ситуацию, — решил поднажать я, — Что если основной парашют застрянет в контейнере? В таком случае запасной парашют, который должен выйти следом, может запросто запутаться в стропах основного, не вышедшего или не до конца вышедшего. И это уже будет не просто отказ одного компонента. Это будет системный отказ, который гарантированно приведёт к гибели корабля! Ведь если только один парашют подведёт, ещё можно будет надеяться на второй. Но если и второй станет бесполезен из-за первого, тогда это катастрофа. Фактически оба комплекта парашютов будут выведены из строя одним и тем же системным сбоем.
Отец медленно, как в замедленной съёмке, опустился обратно на стул. Он даже побледнел, а на лице читалась смесь ужаса и неверия. Я же мысленно подбирал нужные слова, которые помогут отцу принять правильное решение. Сейчас я, как никогда раньше, сожалел, что у меня нет доступа к «Союзу-1».
Эх, если бы я только мог прямо сейчас оказаться на Байконуре и осмотреть корабль. Зная, где именно искать проблему, я бы сразу указал на конкретные недочёты. Тогда уж точно запуск пришлось бы отложить. Но я был всего лишь новичком в отряде, и вряд ли меня пустят на объект в ближайшее время.
Но я решил пойти другим путём. Как там говорится? Проси большего, чтобы получить желаемое? Именно так и поступлю. Мне нужно убедить отца, чтобы он лично осмотрел парашютную систему, раз уж я не могу сделать это сам. Но нужно сделать так, чтобы я напрямую об этом ему не говорил. В общем, я снова решил сыграть юного максималиста.
— Мне, как будущему космонавту, должны давать полную информацию о технике, на которой я, возможно, буду летать, — проговорил я с таким видом, будто не понимаю, что для меня это пока рано. Всё это будет, но позже. — И мне должны показать, каким образом проводились эти испытания. А ещё было бы неплохо лично изучить отчёты по бросковым испытаниям. Проверить фотографии и видеозаписи, если они есть. И, самое главное, мне нужно осмотреть реальный спускаемый аппарат.
— Сергей, ты вообще понимаешь, что ты предлагаешь? — Вытаращился на меня отец. Говорил он таким тоном, будто я призывал запустить человека в космос из пушки.
— Я — да. А ты? — спросил я, мысленно радуясь, что я оказался достаточно убедителен в своей роли. — Мне нужно лично убедиться, отец. Я, например, хочу проверить нормальность выхода вытяжного и основного парашюта, а затем и основного, и запасного комплекта на одном из ещё не отправленных аппаратов. И ещё хочу посмотреть на чистоту поверхности контейнера парашютной системы. Лично убедиться в отсутствии любых липких и шероховатых участков, — перечислил я всё, что сделал бы сам, если бы мог добраться до «Союза-1».
— Да чтоб тебя, — отец хлопнул ладонью по столу. — Ты сейчас предлагаешь не просто «отсрочить» полёт, ты хочешь вмешаться в процесс, который уже идёт своим чередом. Да на заводе, а тем более на Байконуре, никто не позволит тебе, слушателю отряда, осмотреть корабль. До такого контроля допускают только…
Попался! Я, глядя в окно, невинным тоном продолжил фразу отца:
— Допускают только главного конструктора или его заместителя? Только того, кто принимает полную ответственность за все запуски?
Отец так и застыл на месте с раскрытым ртом. Готовые сорваться с губ слова возмущения так и не прозвучали. Он медленно выдохнул и потёр переносицу, прикрыв глаза. По сути, спор был окончен. Вижу, что он понял, к чему я вёл. Ему останется только самому всё проверить, а я уверен, что так оно и случится, найти неполадки, о которых я говорю, и отложить запуск. А потом они и остальные проблемы выявят. Я этому поспособствую.
— Допустим, мы найдём… какую-то неточность, — со вздохом проговорил отец, открывая глаза. — Допустим, ты окажешься прав. Что тогда? Это же не просто тюбик зубной пасты, Серёжа, чтобы его взять и поменять.
