(3 месяца до рождения нового мира)
Бескрайнее море кричащих голов смыкалось вокруг меня в каком-то немыслимом танце, завораживая своей дикой животной энергией, перед которой любой разумный становится мелкой, беспомощно застрявшей в смоле букашкой. Особенно если…
Ужас поднялся ледяной волной от широко раскинутых ног, затопив сознание, – я осознал себя распятым на некоем подобии гигантского колеса, которое понемногу вращается то в одну, то в другую сторону. Безумный вопль вырвался из груди, но из глотки, сквозь грубое полено кляпа, просочился только слабый сип.
Зато вернулся слух.
– Кро-ви! Кро-ви! Кро-ви! – дружным хором скандировали звонкие детские голоса.
– Казнить! Проклятого! Троцкиста! – Отдельные несущиеся со всех сторон выкрики неожиданно сложились в цельную и крайне неприятную фразу.
– Смерть врагу народа! – вдруг вытеснил все противный женский визг. – Четвертуем бешеную собаку!
С огромным трудом, буквально разрывая шею, я сумел приподнять голову чуть выше и взглянул вперед…
Над беснующейся в ожидании расправы толпой нависала красная, как запекшаяся кровь, зубчатая кирпичная стена. Чуть ближе, в ее тени торчали полированные грани неуклюжей кубической махины Мавзолея. Длинный ряд ответственных руководителей на трибуне сливался в серую ленту, однако торчащая посередине стойка микрофонов безошибочно выдавала местоположение Хозяина.
– Ну что, товарищи, не пора ли нам казнить изменника социалистической родины? – раскатился по площади громовой вопрос. Характерный акцент не оставлял сомнений.
– Сталин! – просипел я.
– Казнить, казнить, казнить! – эхом откликнулась толпа.
– Наши цели ясны, задачи определены, – легко согласился «вождь всех времен и народов». Картинно заложив руку за обшлаг шинели и чуть нагнувшись вперед, он доверительно добавил: – За работу, товарищи! *["1912]
– Ура! Ура! Ура! – дружно оскалились головы широких народных масс.
Вращение колеса подо мной наконец-то прекратилось, откуда-то сбоку вылез здоровенный детина в нелепом черном колпаке и с огромной ржавой секирой в руках.
– Ну что, сердешный, – пробасил он, – готовься, будет больно.
И тут же, не примериваясь, почти без замаха, рубанул ногу где-то пониже колена.
Хрясь! Хлестанул по нервам вал боли, во рту захрустели осколки сломанных о кляп зубов.
Хрясь! Соленая кровь залила горло, а потом с криком вылетела алым фонтаном изо рта.
Хрясь! Исчезла рука, но грамотно привязанное к колесу тело не смогло извернуться от следующего удара.
Хрясь! Сознание наконец-то покатилось в спасительную черноту небытия.
Вдруг прямо перед моими глазами появилось смутно знакомое лицо, круглое, почти лысое и в пенсне.
– Зря ты так, гражданин Коршунов. – Голос сочился подозрительным состраданием. – Нет бы свалил за океан воплощать великую американскую мечту, нашел бы себе крепкозадую девку да наживал добро в свое удовольствие. Так ведь нет! Решил, что покажешь красивые картинки на куске пластика – и тебя враз сделают советником нашего любимого и дорогого вождя? Ха-ха! Так получи же заслуженный приговор, проклятый прогрессор!
Лицо исчезло, но я успел заметить, как тускло блеснула над головой летящая вниз сталь.
Хрясь!..
В мои широко распахнутые от ужаса глаза из-за плотно зашторенного окна лился свет тусклого дня. Колеса вагона неторопливо отбивают свое извечное «чучу-чу-чух, чучу-чу-чух».
Плечо толкнула чья-то ладонь:
– Просыпайся, уже по Москве едем.
Все еще пытаясь спастись от палача из сна, я резко дернулся в сторону, но только с размаха ударился плечом в обшивку салона. Боль ушиба – уже не фантомная, а самая что ни на есть реальная – живо прогнала остатки сна.
– Яков! Черт, напугал-то как!
– Посмотри лучше, красота-то какая. – Мой спутник отдернул вверх край занавески. – Дождь, да еще со снегом!
Нечасто можно видеть, как человек, приехавший из лета, радуется стылой слякоти.
Ответная гримаса на моем лице могла бы легко напугать детей старшего школьного возраста, но у Якова оптимизма не убавилось, он даже соизволил дать очевидное объяснение:
– Меньше лишних глаз по городу шатается!
– Не поспоришь. – Я помедлил в попытке отыскать затерявшуюся с вечера мысль. – Да, кстати, как же нам тогда быть с Александрой?
– А что с ней не так, по-твоему? – недовольно пробурчал Яков.
– Платье…
– Что с того?
Не думаю, что экс-чекист сильно жалел девушку, скорее понимал, как вызывающе неуместно будет смотреться ее летний наряд при почти нулевой температуре.
– Может быть, в чемодане ее вынесем? – неуклюже пошутил я.
С верхней полки свесилась голова Саши.
– Слезай, – поманил ее рукой Яков. – Будем твой гардероб обновлять. – А ты… – Он повернулся в мою сторону. – Кончай сидеть сиднем, вытаскивай чемодан. Да не свой! В твоих шмотках ее только на поле ставить, ворон отпугивать. Мой открывай! Вот не было печали!
И правда, чего это я?
Знаменитый на весь СССР товарищ Блюмкин на полголовы ниже меня и заметно уже в плечах. Не слишком обнадеживающая разница по сравнению с субтильной, больше похожей на подростка девушкой, но хоть полы по дороге волочиться не будут.
Против ожиданий, черное пальто, пошитое партнером из роскошного драпа еще в Палестине специально для Москвы, село на Александру вполне достойно. Подогнули рукава, запахнули потуже, стянули поясом, теперь только шагов с пяти можно разобрать, что вещь с чужого плеча. В любом случае кого эдаким удивишь в стране, где каждый третий носит перешитую солдатскую шинель? Хуже получилось с кепкой, но тут выручил мой шарф, который наша спутница ловко и даже изящно намотала на голову вместо платка.
Управиться до прибытия поезда мы, конечно, не успели. Особенно много времени потребовало стаскивание красивых кожаных шкурок с чемоданов – для превращения последних во вполне обычные по советским меркам конструкции из крытой тканью фибры. Но и другой возни хватило: пока нашли и вытащили необходимое, утрамбовали ненужное – пассажиры успели разбежаться.
Яков не преминул позлорадствовать звукам разгоревшегося под окном скандала.
– Слышь, замешкавшиеся товарищи надрываются? Самые расторопные всех носильщиков захомутать успели, а эти последнего поделить не могут!
– Главное, чтоб денег на такси хватило, – философски заметил я в ответ. И продолжил, но уже про себя: «А в двадцать первом веке тут Uber вовсю работает. Прямо из вагона вызвать можно…»
– Пусть у гостиничных портье голова болит, – небрежно отмахнулся от проблемы партнер. – Эта братия в любую погоду толчется перед вокзалами, как только голос не срывают со своими «свободные номера, свободные номера»…
Вылезли мы под застекленные перекрытия неимоверно огромного, набранного из стальных арок дебаркадера Брянского вокзала *["1913] только через четверть часа. Затем, удачно влившись в жиденький поток людей с пригородного поезда, пробились через длинные, вонючие – но по советским меркам идеально чистые! – переходы к выходу, дождю и снегу.
Несмотря на отвратительную погоду, все пространство вокзальной площади заполняла суета и толкотня. Вдоль, поперек, наискосок – а возможно, и кругами – около расположенного в самом центре трамвайного кольца сновали будущие или бывшие пассажиры. То и дело без всяких правил подъезжали и уезжали разнокалиберные экипажи на конной тяге, рвали клаксоны пытающиеся протиснуться через хаос автомобили и маленькие автобусики. Однако нигде не наблюдалось ничего похожего на стройный ряд таксомоторов, как, впрочем, начисто отсутствовали и обещанные отельные агенты.
– И где же эти… как их… портье? – поинтересовался я.
Мой спутник лишь пожал плечами. До сих пор я еще не видел товарища Блюмкина столь растерянным.
