У меня отлегло. Заслуживает дальнейшей проработки!
То есть пошло в дело, они взяли мои труды в работу, а значит, и меня возьмут в команду. Да! Получилось. Захотелось встать, грянуть фуражку о землю и сплясать что-то безумное и забористое. Но… Я по-прежнему сидел на стуле и сохранял покерфейс, как пятью минутами ранее Волынов.
В этот момент в разговор вступил Каманин. Говорил он негромко, но каждое его слово звучало очень веско:
— Вы должны понимать, товарищ лейтенант, что немедленно перекраивать программу под один ваш рапорт никто не будет и не собирался. Но так уж вышло, что ваши предложения совпали с рядом соображений, которые уже находились в работе. И в этом смысле появились основания двигаться дальше не в одном варианте, а в нескольких.
Я согласно кивнул. Мол, понимаю, конечно. А про себя улыбнулся. Ага, совпали. А то я не знаю. Ну да ладно, это меня по носу щёлкнули, чтобы не зазнавался и лишнего себе не позволял. Собственно, я и не против. Главное, что я в деле. Остальное уже дело второго порядка.
Кузнецов продолжил:
— Как я уже ранее говорил, формируются несколько предварительных рабочих экипажей. Подчёркиваю: предварительных.
Он сделал короткую паузу и назвал фамилии:
— Первая группа: командир — товарищ Гагарин, Волынов и вы, товарищ Громов. Вторая группа: Леонов, Быковский, Хрунов. Третья группа: Попович, Николаев, Горбатко.
И снова мне захотелось сплясать какой-то дикий, первобытный танец радости. Но тут же мой восторг поугас.
С одной стороны, это ни фига себе! Полететь не просто на Луну, а с Гагариным. Поработать вместе с легендой — само по себе круто.
Но это может обернуться и минусом, как минимум по двум причинам. Во-первых, насколько я знаю, Юрий Алексеевич не летал больше в космос не просто так. Его превратили в музейный экспонат и возили по всему миру, демонстрируя человечеству символ триумфа Советского Союза.
Во-вторых, та роковая авария. Хотя насчёт аварии я уже не уверен. Всё сильно изменилось, если сравнивать с историей, которую я помню. Возможно, этого полёта и не случится вовсе. Но вот символом Юрий Алексеевич не перестал быть. И это может стать проблемой.
— На данном этапе, — я вынырнул из своих размышлений и продолжил слушать. На этот раз говорил Каманин, — группы формируются как рабочие. Под разные варианты дальнейшей схемы. В том числе и под расширенную конфигурацию. Но, чтобы у вас не возникло лишних иллюзий, сразу поясняю: то, что вы вошли в одну из групп, не означает, что вы уже вошли в основной экипаж. Впереди несколько этапов. Основной состав, дублирующий и резервный будут определяться позже. По результатам подготовки, по медицине, по сработанности, по профилю задачи и по окончательному варианту миссии.
— Правильно ли я понимаю, — спросил я, — что мои предложения по третьему месту и выходу двух человек на поверхность рассматриваются уже не только теоретически?
Кузнецов посмотрел на меня внимательно, но без раздражения.
— Правильно, — ответил он.
— Понял. Благодарю за ответ, товарищ генерал-майор.
— На первом этапе, — подхватил Каманин, — будете работать именно в этой связке. С Гагариным и Волыновым. Пока как группа предварительной подготовки. Дальше будем смотреть. Кто тянет. Кто не тянет. Кто подходит не на словах, а по делу. И под какую именно задачу.
Он поставил руки на стол и сплёл пальцы в замок.
— У Леонова, Быковского и Хрунова акцент будет на своём наборе упражнений. У Поповича, Николаева и Горбатко — на своём. Перекосов нам не нужно.
— Разрешите уточнить, — сказал я после короткой паузы. — Речь идёт именно о расширенной конфигурации?
Кузнецов ответил не сразу. Переглянулся с Каманиным. Совсем коротко, но я это заметил. Потом Каманин сказал:
— Речь идёт о нескольких вариантах, которые в настоящий момент прорабатываются. В том числе и о тех, где ваши расчёты, товарищ Громов, оказались не бесполезны. Но толковать стратегические решения выше вашего уровня вам сейчас не требуется.
Тон у него был не резкий, но такой, после которого становится совершенно ясно: границу допустимого вопроса ты уже почувствовал, дальше лучше не давить.
Кузнецов снова взял слово.
— Формально для вас это означает следующее. С сегодняшнего дня вы переводитесь в следующий контур подготовки, где начнётся специализированная экипажная подготовка. А именно: работа в связке, стыковка, ручные режимы, отказные сценарии, лунный профиль, отдельные блоки по линии новой компоновки. Нагрузка пойдёт особенно плотная. Режим также будет изменён. Дополнительные занятия, отдельные тренажёры, регулярные проверки по группе. О времени, графике и деталях вас проинформируют отдельно.
— Медицина тоже ужесточится, — вставил Каманин. — Медики из вас всю душу вытрясут, прежде чем кто-то начнёт хоть что-то окончательно утверждать.
Я кивнул.
— Так точно.
— С этого момента, — продолжил Кузнецов, — с вас будут спрашивать уже не как с отдельного слушателя-космонавта. Если один в группе даёт сбой, страдают все. Это понятно?
— Так точно.
— Хорошо.
Я немного помолчал, потом спросил:
— Распределение ролей внутри группы уже определено?
Каманин едва заметно усмехнулся.
— Рано, Громов. Очень рано. Пока для нас важнее не то, как вы сами себя уже мысленно рассадили по местам, а то, как покажете себя в работе. Командир у вас есть. Этого пока достаточно.
Логично.
Хотя, если уж начистоту, я и правда уже пытался прикинуть, как именно они видят эту тройку. Гагарин — командир, это очевидно. Волынов — сильный пилот, надёжный и собранный. А я тот, кто может сыграть инженерно-пилотную роль, либо ещё глубже. Но сейчас всё это и впрямь были только догадки.
— Понял, — снова кивнул я.
— Вот и хорошо, — снова едва заметно улыбнулся Каманин.
— Вопросы ещё есть? — спросил Кузнецов.
Были. И много.
Но не такие, которые стоило бы вываливать здесь и сейчас. Поэтому я ответил:
— Никак нет.
— Тогда запомните главное, — сказал он. — Включение в предварительный состав — это не награда. Это шанс. Понимаете разницу?
— Так точно.
— Хорошо. Потому что дальше поблажек у вас станет меньше. Времени — тоже. И спрашивать будут уже по-взрослому.
Я поднялся.
— Разрешите идти? — спросил я, когда понял, что разговор уже окончен.
— Идите, — разрешил Каманин.
Когда я уже взялся за дверь, Кузнецов вдруг окликнул:
— Громов.
Я обернулся.
— Завтра у вас выходной. Новый график и дальнейшие инструкции вы получите вечером. Советую вам распорядиться последними свободными часами с умом, потому что дальше вы можете забыть о таком понятии, как выходной.
Я понятливо кивнул и вышел из кабинета.
Глава 7
Коль уж сказано было провести выходной с умом, так я его и проведу. Ну а пока… Пока остаток дня прошёл по старому расписанию. О грядущих переменах в моём личном графике я не распространялся. Все и так узнают обо всём в своё время.
Рассказать я собирался только Кате, потому что изменения затронут и её. О том, что она всем растрезвонит, я не переживал. Катя не из болтливых, понимает, что и когда можно говорить, а когда нужно промолчать.
Вот только толком поговорить нам не дали.
Когда я вошёл домой, Катя сидела в комнате за столом, склонившись над тетрадями при свете настольной лампы, и что-то увлечённо читала. На столе, как и вчера, лежали её книги, конспекты, листы с пометками, карандаш и кружка с давно остывшим чаем. Я только открыл рот, чтобы начать говорить, как в дверь позвонили.
Катя подняла на меня глаза.
— У нас гости?
— Не должны были. По крайней мере, мне об этом неизвестно, — пожал плечами я и вышел в прихожую.
За дверью стоял отец. Он, как обычно, был собран и серьёзен. В руках — неизменный портфель. Но стоило мне открыть дверь, как его лицо сразу преобразилось: появилась улыбка, выражение смягчилось, а возле глаз появились лучики морщин.
