После разбора я всё же дождался момента и обратился к офицеру, который вёл метеочасть.
— Товарищ майор, разрешите вопрос?
— Задавайте.
— По нижней кромке тенденция какая? На улучшение или болтать будет?
Он поднял на меня глаза.
— По предварительным данным — болтать будет. Резкого провала не ожидаем, но и хорошего окна не обещаю.
— Благодарю.
После этого нас снова повели ждать. И вот здесь началось то, что я ненавижу больше всего: формально ты при деле, а фактически — хрен там. Сидишь, пьёшь уже второй чай, от которого в животе пусто, а во рту кисло, и сделать ничего нельзя — таков уклад.
К обеду я наконец понял, где можно попробовать зайти так, чтобы приблизиться к машине.
Когда нас повели на предполётный участок, я сделал то, что в моей ситуации выглядело вполне естественно: начал задавать вопросы о порядке подготовки слушателей-космонавтов к восстановительным вылетам.
И это сработало.
Один из местных капитанов, отвечавший за сопровождение по лётной линии, сначала отмахивался, говорил односложно, но потом всё же начал объяснять подробнее. Видимо, решил, что проще ответить, чем терпеть рядом настырного лейтенанта, который всё равно не отстанет.
Из его слов я понял, что машина ещё проходит обычный предполётный цикл, а окончательное подтверждение готовности будет ближе к вылету. А ещё часть технического состава работала с ней с ночи. И, что особенно интересно, вечером что-то перепроверяли повторно.
Услышав это, я остановился у стола с разложенными листами и будто между прочим спросил:
— Что-то нашли?
Капитан посмотрел на меня с лёгким раздражением.
— Кто?
— Техники.
— А вам зачем?
— Для общего понимания. Если машину ночью гоняли повторно, значит, был повод.
Он поколебался секунду, потом ответил:
— Повода не было, был порядок. После уточнения по одной позиции решили перепроверить. Всё.
— По какой позиции?
Теперь он посмотрел уже жёстче.
— Товарищ Громов, вы сейчас зачем это спрашиваете?
Пришлось тут же отступить на шаг и обезоруживающе улыбнуться:
— Природное любопытство, товарищ капитан. Прошу прощения за назойливость.
Он ещё секунду сверлил меня взглядом, потом всё-таки смягчился.
— По конкретике — не ваше дело. Вам нужно знать лишь то, что по итогу машина допущена. Этого достаточно.
Я кивнул и отошёл. Формально он прав. По сути — ни черта. Где-то здесь был шероховатый участок, который решили не раздувать. Вопрос только — где?
Гагарин нашёл меня минут через десять. Подошёл с таким видом, будто просто случайно оказался рядом, хотя я уже понял: он за мной приглядывает.
— Опять копаешь? — спросил он негромко.
— Разбираюсь.
— В чём именно?
— В том, почему нас сюда дёрнули именно сейчас.
— Потому что приказали.
— Это не ответ.
— А другого может и не быть.
Я промолчал.
Он посмотрел по сторонам, убедился, что рядом никого нет, и сказал уже тише:
— Серёжа, я понимаю, что тебе здесь не по себе. Мне, признаться, тоже эта спешка не нравится. Но если ты сейчас начнёшь слишком явно лезть в техническую часть, тебя быстро осадят. И тогда ты можешь потерять куда больше.
— Я это понимаю, — ответил я, а мысленно добавил, что если не буду лезть, то мы оба потеряем жизнь.
Он мне не поверил. Я это по взгляду понял.
— Ты чего на самом деле боишься? — спросил он у меня после недолгой паузы, во время которой он пытался понять по моему лицу причину моего поведения.
— Того, что всё складывается слишком неудачно сразу по нескольким пунктам, а все делают вид, будто это обычная рутина.
Он медленно кивнул.
— Такое бывает.
— И иногда заканчивается плохо.
— Иногда — да.
Я посмотрел на него и вдруг подумал, что, если бы он знал всю картину целиком, сам бы первым поднял на уши половину Чкаловского.
Больше мы с ним не говорили на эту тему. Уж не знаю, что он подумал обо мне, возможно, его мнение обо мне слегка переменилось и не в лучшую сторону. Но отступить я не мог.
Тогда я предпринял ещё одну попытку, которая была возможна в этой ситуации, — пошёл к старшему по нашей линии и официально попросил разрешения присутствовать при дополнительном ознакомлении с предполётной последовательностью именно как слушателю, восстанавливающему и уточняющему порядок действий перед возможным своим вылетом.
Старший, подполковник с невыспавшейся физиономией и нависшими веками, выслушал меня без видимого восторга.
— Вам зачем это? Ваша очередь сегодня ещё не стоит.
— Чтобы не тратить время потом, товарищ подполковник.
— Все вы очень любите экономить время начальства, а потом почему-то тратите моё.
— Виноват. Но прошу разрешить.
Он постучал карандашом по столу, прикидывая варианты.
— Только без самовольных перемещений. Стоите там, где скажут. Смотрите, слушаете, не мешаете. Ясно?
— Так точно, — просиял я.
— И ещё, товарищ Громов.
— Слушаю.
— Если я услышу, что вы полезли к техникам с умными вопросами не по адресу, отстраню от всего к чёртовой матери. Ясно?
— Так точно, товарищ подполковник.
— Идите.
Вот так я и оказался достаточно близко, чтобы хотя бы видеть издалека, что там происходит.
Серый самолёт стоял на стоянке, привычный и с виду совершенно обыкновенный. Если не знать, что именно он лишит жизни человека, который при жизни стал легендой.
Возле него спокойно работали специалисты. Паники или напряжённых лиц видно не было. Но я всё равно стоял в стороне, где приказали, и смотрел, кто подходит к машине, кто отходит, кто что-то отмечает в бумагах.
Один из техников, плотный мужик лет сорока с измазанными маслом пальцами, дважды возвращался к одному и тому же борту. Сначала с другим специалистом, потом уже один. Во второй раз он пробыл там недолго, но вышел с недовольным лицом. Будто увидел какую-то проблему, которая была не критичной, но неприятной. Из тех, что могут всплыть в самый неподходящий момент, если на них махнуть рукой.
Я запомнил его.
Потом увидел ещё одного — молодого, нервного. Он держался чуть в стороне, но выглядел слишком уж исполнительным.
Его я тоже запомнил. Он показался мне подозрительным.
Вскоре я начал улавливать обрывки фраз:
«…ещё раз проверь».
«…да уже смотрели».
«…по журналу сходится».
«…сходится-то сходится, но…»
Слышно было плохо из-за ветра и шума, но вот это «но» я услышал отчётливо. Жаль, продолжение я не расслышал — ветер унёс остаток фразы.
Подойти и спросить: «Что у вас происходит?» — я, разумеется, не мог. Меня бы просто отправили туда, откуда пришёл, и были бы правы. Поэтому оставалось смотреть и слушать дальше.
Через несколько минут меня окликнули и велели отойти. Ознакомление закончилось. Всё, что могли показать постороннему для этой цепочки человеку, уже показали.
Возвращаясь к корпусу, я мысленно перебирал способы отсрочить вылет или, ещё лучше, отменить. Но в голову ничего не приходило. Похоже, придётся лететь и действовать по ситуации. Так, что я помню из той аварии? Причины, вроде как, до конца так и не установили…
— Громов, — мои размышления прервал знакомый голос.
Я резко поднял голову и зашарил взглядом по лицам прохожих.
— Сзади, — услышал я смешок.
Обернувшись, я увидел Ершова. Не знаю, по какой причине он здесь околачивается, но я чертовски рад его видеть.
— Александр Арнольдович, — не скрывая радости от встречи, я направился к нему. — Рад вас видеть.
Он удивлённо приподнял брови.
— Да ну? Не часто мне доводилось слышать нечто подобное. Обычно всё с точностью да наоборот.
По его тону мне стало понятно, что день у него тоже был не сахар. Настолько, что он даже шутить начал.
— Глупости, Александр Арнольдович, — поддержал шутку я. — Кто может быть вам не рад? Быть такого не может. Вы же душа любой компании.
— На троечку, Громов, — поморщился Ершов. — Ты можешь врать лучше.
