Я пожал плечами. Мол, как есть.
— Что у тебя? — спросил он, прикуривая папиросу.
— Не здесь, — покачал головой я.
Он глянул на меня чуть внимательнее и без вопросов кивнул. Отошли за угол корпуса, туда, где меньше людей и ветер глушит голоса.
Ершов сунул руку в карман и требовательно посмотрел на меня.
— Говори. Ты ж не просто так рад видеть меня.
Я пару секунд собирался с мыслями. Тут нельзя было ни недоговорить слишком сильно, ни выдать лишнего.
— Не просто, вы правы. Мне этот приказ не нравится, — сказал я.
— Он никому не нравится. Именно поэтому я здесь.
— Нет. Я не про это. Думаю, это подстава.
Он даже не моргнул, только лицо стало жёстче.
— Объясни.
— Не могу нормально объяснить, — ответил я тихо. — Это… предчувствие, если вам угодно. Слишком много дряни сходится в одном месте. Спешка. Погода. Непонятная перекидка. И самолёт этот мне не нравится тоже.
Ершов сощурился.
— Ты к нему даже не приближался.
— Не приближался. Но видел техников. Видел, как они возле него ходят. Видел лица. И слышал обрывки разговоров. Там что-то есть, Александр Арнольдович. Может, мелочь. Может, уже всё исправили. А может, не до конца.
Он молчал.
Я продолжил быстрее, потому что времени на длинную речь не было:
— Я не паникую на пустом месте. И вы это знаете, как и меня успели изучить неплохо, я в этом уверен. Устроить здесь скандал я тоже не могу. Меня просто заткнут. Но вы можете подобраться ближе, чем я. У вас для этого полномочий хватит. Вы сможете узнать, кто работал с машиной накануне. Что именно перепроверили вечером. Кто подписывал готовность. И не было ли там чего-то такого, что осталось неисправным.
Ершов всё ещё смотрел на меня тяжёлым взглядом, в котором не было и намёка на мягкость.
— Откуда у тебя такой нюх, Сергей?
Очень неудобный вопрос.
— От папы с мамой, — отшутился я.
— Не умничай.
— Я не умничаю. Я серьёзно.
Пауза затянулась.
Потом он вдруг спросил:
— Ты именно за Гагарина сейчас переживаешь?
Я не стал юлить.
— За него тоже.
— А ещё за кого?
— За того, кто с ним полетит. То есть за себя.
Ершов выдохнул дым через нос и отвёл взгляд в сторону.
— Это всё звучит хреново.
— Знаю.
— И голословно.
— Знаю.
— И всё равно ты пришёл ко мне.
— Потому что вы не идиот, умеете докапываться до сути и не отмахнётесь просто так.
Он покосился на меня с мрачной усмешкой.
— Лестью решил взять?
— Отнюдь, озвучил известные мне факты.
Ершов помолчал ещё немного, затем спросил уже совершенно деловым тоном:
— Кого именно ты видел у самолёта?
Вот этого я и добивался.
Я коротко описал обоих техников. Плотного, старшего, с недовольным лицом. И молодого, дёрганого. Сказал, где стояли, как подходили, что слышал. Говорил без лишних фантазий и домыслов. Только факты.
Ершов слушал внимательно, не перебивая.
— Ещё что?
— По метео ещё так себе, окно дрянное. Не критично, но приятного мало. А все как будто решили, что раз не критично, значит, можно не придавать значения.
— Это обычное дело.
— Знаю. Но сейчас мне не нравится именно совокупность всех сложившихся факторов.
Он кивнул.
— Допустим. Что ты от меня конкретно хочешь?
— Проследите за теми, кто занимался самолётом. Очень внимательно. Не в открытую. Просто проследите. Кто что говорит. Кто нервничает. Кто пытается замять тему быстрее, чем надо.
Ершов внимательно посмотрел мне в глаза.
— Ты так говоришь, будто больше не свидимся.
Я снова слегка пожал плечами и криво улыбнулся.
— Есть такая возможность. В нашей работе она всегда не равна нулю. Но, если что-то пойдёт не так, вы знаете, в какую сторону смотреть. Я думаю, это диверсия, а не обычный вылет.
— С чего бы? Ты не настолько масштабная личность, чтобы…
Он умолк и вытаращился на меня. Я улыбнулся и кивнул. Понял, значит.
— Я да, а вот мой напарник — нет. Вы только подумайте, какой урон для страны будет, если с ним что-то случится. В глазах людей он больше, чем просто человек. Он первый, кто побывал за пределами планеты. Его возят по другим странам, как символ могущества нашей страны. Если убрать ключевые фигуры, которые привели нашу страну к победе, это сильно ударит по уверенности и настроению наших людей. И я говорю не только про обычных граждан, но и про учёных, которые работают сейчас изо всех сил не только ради идеи величия страны, но и потому, что у них перед глазами люди таких масштабов, которые своими руками меняют вообще всё, о чём мы знали.
Он задумчиво покачал головой.
— Ты ведь понимаешь, что, если ничего не всплывёт, будешь выглядеть дёрганым паникёром? Слишком широко и глобально ты замахнулся.
— Пусть.
— А если всплывёт?
Я посмотрел в темноту двора, где за корпусами суетились люди, и ответил:
— Тогда будет уже не до того, как я выгляжу.
Ершов отправил в полёт бычок и невесело проговорил:
— Логично.
Он помолчал, потом добавил тише:
— Ладно, я посмотрю. Тем более меня твой отец и Королёв отправили с тем же заданием.
Я посмотрел на него с возмущением. Вот жук. То есть ему мои объяснения были ни к чему. Он просто воспользовался ситуацией и вытащил всё, что только мог. А потом я улыбнулся. Именно такой Ершов мне и нужен. Он не упустит ничего.
— Спасибо.
— Не благодари раньше времени, — отрезал он. — И вот ещё что, Сергей.
— Слушаю.
— Если ты что-то недоговариваешь, а ты точно что-то недоговариваешь, то подумай дважды. Потому что, если всё действительно настолько серьёзно, как ты предположил, тогда каждая мелочь важна. Это уже преступление не только против одного человека, а против всей страны.
— Понимаю. Но больше я не могу вам ничего сказать.
— Надеюсь, что понимаешь.
Он застегнул плащ до конца и уже собрался уходить, но всё-таки задержался и спросил:
— Гагарину говорил?
— Нет.
— Почему?
— Потому что пока у меня нет ничего, кроме чутья и обрывков.
— Правильно, — сказал Ершов. — Не стоит ему пока знать. Если что, я сам аккуратно скажу.
— Хорошо.
Ершов кивнул и ушёл, быстро растворившись в серой вечерней темноте. А я остался стоять у стены корпуса и вдруг отчётливо понял одну неприятную вещь: до этого момента я всё ещё надеялся, что сумею найти простое решение. Один правильный разговор. Один вовремя заданный вопрос. Один человек, который махнёт рукой и скажет: «Отменить. Перенести. Перепроверить всё заново».
Теперь стало окончательно понятно, что простого решения не будет. Значит, придётся идти сложным путём. То есть лететь.
К нашему корпусу я вернулся затемно. Гагарин сидел за столом и что-то просматривал в бумагах. Когда я вошёл, он поднял голову.
— Где был? — не здороваясь, поинтересовался он.
— Воздухом дышал.
— И как? Полезно?
— Не особенно.
Он внимательно посмотрел на меня, потом отложил бумаги в сторону.
— Завтра будет длинный день.
— Знаю.
— Постарайся хоть немного поспать.
— Постараюсь.
Он помолчал, потом вдруг сказал совершенно спокойно:
— Что бы тебя там ни грызло, не давай этому занять твою голову во время работы. В воздухе за лишние мысли дорого платят.
Я кивнул.
— Понял.
И ведь он, как всегда, был прав. Только вся беда заключалась в том, что именно эти лишние мысли сейчас, возможно, и были тем единственным, что ещё могло нас вытащить из этой задницы.
Глава 11
Когда нас подняли на вылет, я уже был спокоен. Всё, что могло перегореть за ночь, перегорело. Я принял ситуацию такой, какой она была, и откинул лишние мысли — дальше суетиться бессмысленно. Я сделал всё, что мог, теперь остаётся только идти до конца и смотреть в оба.
Сегодняшнее утро ничем не отличалось от сотен подобных, всё как и всегда: подъём, короткий завтрак, проверка, сухие распоряжения. Обычное утро перед вылетом на задание.
