— Ерунда. Сядет триста человек и перемелет за день.
— Ну если так… тогда выйдет сто двадцать мешков тонкой муки…
— Отруби на корм скоту, хорошо. А что ты знаешь о подсолнечнике?
— Из него масло делают. Но мы не покупали — дорого. Сливочное дешевле. А еще халву.
— Халву? Это еще что такое?
— Сладость такая. Я на званых вечерах пробовала.
— Я тоже пробовал, — встрял Аяз. — Во Франкии продается. Очень дорогая.
— У тебя во Франкии друзья есть? Найди способ приготовления, — распорядился хан. — И не спрашивай, как. Сам придумай.
— А чего думать-то, — обиженно сказал Аяз. — Отправлю дипломатической почтой письмо. На Хумар-дане гости будут, с ними передам.
Я тут же навострила уши. Гости? Какие гости?
— Из Славии гости?
— Откуда же еще?
— И кнесы?
— Кнесы и приедут.
— И дед?
— Нет! — в один голос рявкнули степняки.
— Нечего тут Тэлке делать! — заявил Таман.
— Может, на следующий год, — задумчиво предположил Аяз, пристально глядя на отца.
— Может быть.
Муж засобирался по своим сверхважным делам, а вот Таман уходить не собирался.
— Я сегодня Викторию забираю, — заявил он. — Будет мне считать. Я сам не успеваю.
— Я Наймирэ обещала, — пискнула я. — И посуду помыть надо.
— Посуду приготовь, я пришлю кого-нибудь. С Наймирэ разберусь. Сын, чего ждешь? Проваливай!
Боясь, что Аяз расстроился грубостью со стороны отца, я подошла к нему и первая поцеловала в губы.
— Приходи засветло, — шепнула я. — Помою тебя в банье. Волосы твои вымою, давно пора.
Он смотрел на меня недоверчиво:
— Если так, завтра совсем никуда не поеду.
До полнолуния осталось два дня.
Таману не удалось договориться с Наймирэ, чему он был изрядно удивлён и даже возмущён. Поэтому его бумагами я занялась после обеда. Для начала он кинул мне на колени ворох писем.
— Здесь последние предложения от кнесов. Погляди, что нам выгоднее брать. А здесь, — на землю с грохотом упала огромная амбарная книга. — Мои записи. Уверен, там куча ошибок. Проверь. Пожалуйста.
— Таман-тан, я так не могу! — взмолилась я. — Мне бы стол, бумагу, перья!
— Как ты меня назвала? Называй дадэ — отец!
— У меня уже есть отец, — нахмурилась я.
— Тогда Таман-дэ.
— Папа Таман? — я едва сдержала улыбку. — Ладно. Таман-дэ, и чернила.
— Стола у меня нет, но я найду. Бумагу, перья и чернила дам. Вам нужен нормальный шатёр, Кегершен. В вашем не развернуться. Или приходи в наш.
— Нет, в ваш не пойду. Мне ужин готовить надо. Я здесь сяду и буду следить за котлом. А у вас как?
— Ну как знаешь. И еще… здесь у меня расчеты. Их делали мои братья. Проверь. Хочу знать, верно ли они считают. — Почем вы знаете, что мне хватит на это умений?
— Зная Милославу, уверен: у тебя прекрасное образование. Но если не сможешь, просто скажи. Ничего страшного. Выделю пару ночей, проверю сам.
— Я погляжу, — кивнула я. — Думаю, справлюсь. С арифметикой у меня проблем не было. А Аяз и правда во Франкии учился? Он ведь тоже должен уметь?
— Он в другом месте нужнее.
Хан ушел, оставив меня с бумагами и кипящим бульоном. Мне всегда нравились цифры. Я и отцу с матерью помогала в расчетах. Это гораздо интереснее, чем вышивать гладью. Увлеклась бумагами и не заметила, как наступил вечер. Аяза всё ещё не было. Я уже начала волноваться. Зажглись звезды. Вышла луна — почти такая же круглая, как головка овечьего сыра. Оглушительно трещали цикады, шелестела трава, ночь дышала теплым ветром. Я упрямо сидела возле огня, терла уставшие глаза и сумрачно размышляла, что будет лучше: разбудить хана сейчас или перетерпеть до утра. И уже когда я до мелочей продумала свою речь: в меру встревоженную, хоть немного и безразличную — Аяз шагнул из темноты в круг света от очага.
— Зачем ты ждешь меня? — устало спросил он. — Надо было идти спать.
— О наследстве думаю, — недовольно ответила я. — Всё же хан ко мне благоволит, может, и отдаст пару десятков овец. Где ты был?
— Работал. Есть что из еды, или сразу спать идти?
— Разумеется, есть. Я баранины сварила, как ты любишь. И сладкие лепешки.
— Покормишь? Не смотри, я в речке сполоснулся. Не хотел тебя тревожить.
— Искупаться он успел, — ворчала я, накладывая мясо. — А к жене вернуться засветло — так это зачем?
Аяз неожиданно замер.
— Как ты сейчас сказала?
— А? Искупаться, говорю, успел.
— Нет, потом. Про жену.
— Послышалось тебе с усталости.
Язык мой — враг мой! Надо же было такое вслух сказать!
Аяз клевал носом над тарелкой и даже забывал раскрывать рот. Заставила его идти в шатёр. Он заснул, кажется, раньше, чем лег, даже не обняв меня, как всегда. Пришлось поползти к нему под бок и закинуть его руку на себя. Вот так. Уткнулась носом в его грудь и уснула.
Утром даже не слышала, приходил ли хан за своим кофе. Аяз не выпускал меня из рук. Я пыталась ему напомнить, что нужно работать — наверное. Но он пробурчал, что сегодня весь день будет со мной. И завтра. И потом. И снова уснул. Я закрыла глаза тоже.
Чем ближе к полнолунию, тем чаще мне снятся сладкие и совершенно неприличные сны. Особенно под утро, когда тело уже почти проснулось. Раньше, впрочем, они были не настолько реалистичны. Сейчас я буквально ощущала обжигающие мужские губы на колене, легкие укусы на внутренней стороне бедра… Ммм… Мне, кажется, снится тот день, когда Аяз привез меня в Степь. Его язык выписывает странные узоры на моей коже… будто буквы. Л-Ю-Л… Дальше я читать уже не смогла, потому что поняла — сейчас сожгу всё к бесу. И подушки, и шатёр, и всю степь.
Что же ты делаешь, сумасшедший? Его губы поднимались все выше и выше…
— Аяз, так нельзя! Ох!
— Шшш, я не сделаю ничего дурного… доверься мне… любимая!
Когда он так меня называет, мне хочется мурлыкать, как кошке, а ведь я волчица!
От головокружительных, совершенно невероятных ощущений я широко распахиваю глаза… и с воплем подскакиваю:
— Пожар!
Над нами вспыхивает крыша шатра. Аяз скатывается с меня с болезненным воплем. Кажется, я угодила ему коленкой в глаз. Мне его жаль, но шатер жаль больше. Богиня, ну почему я уродилась такой ущербной!
Мы выскакиваем наружу. Мой дом полыхает вовсю.
— Мои специи! — ору я.
— Мои документы! — орет хан, споро выплескивая на крышу ведро воды.
— Ваши документы снаружи, — успокаиваю его я. — Вон там, котелком прижаты. Специи, кстати, тоже. Я забыла убрать. Внутри только кофе и корица.
— Сразу и прожарится, — смеется Аяз, зачерпывая воду в котелок. — Всё хорошо будет.
Пожар потушили быстро — счастье, что Таман-дэ заглянул узнать, не соблагоизволили ли мы, наконец, пробудиться. В крыше была большая рваная дыра с черными краями, намокли подушки и всё провоняло гарью — горящий войлок отвратительно пахнет — но в целом самый большой ущерб нанесен моей репутации. И физиономии Аяза: под его глазом расплывается красивый фиолетовый синяк. Хм, это уже второй шатер, который я изуродовала. Этак я вовсе на улице спать буду. Впрочем, это не мои проблемы. Аяз меня украл — пусть он и решает, где мы будем жить.
— Даже спрашивать не хочу, чем вы занимались, — с отвращением говорит хан. — Всё, дети, игры окончены. Пока шатер не починят, спать будете у нас.
— Ну уж нет! — выпалил Аяз. — Мы как-нибудь сами!
— Хорошая же дыра, — вторила ему я. — Звезды видно будет!
Аяз крепко прижал меня к себе и уткнулся носом мне в волосы. Его тело вздрагивало от едва сдерживаемого смеха. Я обвила его талию руками.
— Вы хоть оденьтесь, — внезапно отвел глаза Таман. — Ладно, я позже приду. И документы мои береги, Кегершен. Аяз… Горжусь!
Я вдруг понимаю, что стояла перед ханом в одной прозрачной сорочке до середины бедра, а Аяз лишь в шелковых шальварах. Какой позор!
Но мне отчего-то не стыдно, а смешно.
24
— Мы идем в гости к родителям, — объявляет Аяз. — Отец звал. Заодно и помоюсь нормально.
