— Гитлер? Немецкая фамилия.
— Да. Адольф Гитлер. Вождь германской нации. Тот самый, чьими словами говорил Берг в камере. Он придет не просто завоевывать территории. Он придет уничтожать нас как вид. Славян, евреев, цыган — всех, кто не вписывается в его стандаρт «чистой крови».
Я замолчал, вспоминая кадры кинохроники, которые видел в прошлой жизни. Освенцим. Хатынь. Блокадный Ленинград. Как объяснить это человеку, для которого война — это маневры, красивая форма и дворянская честь?
— Это будет самая страшная война в истории человечества, Иван Дмитриевич. Десятки миллионов погибших. Мы победим. Ценой неимоверной крови, но мы дойдем до Берлина и водрузим знамя над их Рейхстагом. И тогда же впервые применят оружие, способное сжечь город одним ударом. Атомную бомбу.
Иван Дмитриевич сидел неподвижно, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. Казалось, он постарел на десять лет за эти пять минут.
— А потом? — спросил он тихо. — После такой победы… наступит мир?
Я горько усмехнулся.
— Мир… Холодный мир. Противостояние. А потом, спустя полвека, наша огромная страна, которую боялся и уважал весь мир… распадется. Без войны. Сама. Изнутри. Предательство элит, экономический крах, ложь… Мы потеряем территории, которые собирали столетиями.
Я подошел к столу и взял один из листков с каракулями Берга.
— И вот тогда, на руинах великой державы, в грязи и нищете, появятся они. Такие, как Берг. Молодые, злые, потерянные. Им скажут, что во всем виноваты «инородцы». Им дадут простые ответы на сложные вопросы. Им дадут свастику — древний знак, который Гитлер превратил в символ смерти.
Я бросил листок на стол.
— Они бреют головы. Носят тяжелые ботинки. Избивают слабых в подворотнях. Они называют себя патриотами, но молятся на того, кто хотел превратить их предков в рабов. Скинхеды. Бритоголовые. Фанатики.
Иван Дмитриевич брезгливо посмотрел на листок, словно тот был заразным.
— Значит, Берг… он из них? Из этих… потерянных?
— Хуже. Он — идеологический наследник. Судя по его записям, он очень кручинился, что его занесло в девятнадцатый век. Попади он в начало двадцатого — был бы в эйфории. Встал бы рядом с Гитлером, может, даже занял бы его место, имея знания будущего.
Я снова сел в кресло.
— Но здесь Гитлера нет. И он нашел замену. Наполеон. Для Берга корсиканец — не гениальный полководец и не император французов. Для него он — таран. Инструмент. «Повивальная бабка», как он выразился. Берг хотел использовать амбиции Бонапарта, чтобы сломать старый мир, а потом на его обломках построить свой. Технократический рейх. Концлагерь с радио и дизелем.
Иван Дмитриевич молчал долго. Потом он встал, подошел к камину (хотя огонь там не горел) и глядя в темное жерло, произнес:
— Господи, спаси и помилуй… Выходит, мы не просто шпиона поймали. Мы чуму остановили.
— Выходит так.
Он резко повернулся ко мне.
— Спасибо, Егор Андреевич. Теперь я понимаю. Эта… чернота в его глазах. Это не безумие. Это одержимость злом, которое еще не родилось, но уже ищет путь в наш мир. Хорошо, что мы его изолировали. Шлиссельбург. Каменный мешок. Пусть он там со своей «вечной борьбой» и сгниет. Никто и никогда не должен услышать его проповедей. Даже тюремщики.
Он вернулся к столу и начал собирать записи Берга в отдельный сундук, обитый изнутри металлом. Движения его были резкими, решительными.
— Наполеон, говорите? В следующем году?
— Да.
— И Москва сгорит?
— Сгорит, чтобы воскреснуть.
Иван Дмитриевич хлопнул крышкой сундука с такой силой, что, казалось, окна выскочат.
— Ну что ж… Значит, у нас мало времени. Берг хотел дать Бонапарту пулеметы. Мы их забрали. Теперь наша очередь использовать это знание. Пироксилин, говорите? «Красный» уровень приоритета?
— Да.
— Тогда за работу, полковник. Если нам суждено пройти через ад, давайте хотя бы вооружимся как следует. Чтобы эти… — он кивнул на сундук, — бритоголовые ублюдки из вашего будущего никогда не получили шанса появиться на свет. Или, по крайней мере, чтобы мы встретили их предтеч достойно.
Мы продолжили сортировку. Но теперь между нами не было недосказанности. Было мрачное, тяжелое понимание того, какой груз мы несем. И я видел, как в глазах Ивана Дмитриевича, привыкшего к интригам и политическому сыску, загорается новый огонь. Огонь человека, который заглянул в бездну и решил, во что бы то ни стало, не дать этой бездне поглотить его Родину.
* * *
Две недели пролетели как одна затяжная пушечная очередь. После вскрытия нарыва в особняке Берга и мрачных откровений в подвалах Тайной канцелярии, возвращение к рутине казалось почти курортом. Если, конечно, курортом можно назвать бесконечные мотания между Подольском и Москвой, ругань с поставщиками кислоты и ночные бдения над картами.
И вот, наконец, долгожданный сигнал.
Я сидел в своем штабе в здании училища, проверяя сводки по отгрузке изоляторов, когда аппарат на столе ожил.
Щелк-щелк-щелк…
«Почерк» был знакомый. Четкий, чуть сбивчивый от волнения, но уверенный. Коля Федоров.
«Смоленск. Линия замкнута. Ждём теста».
Я выдохнул, откладывая перо. Вот оно. Западный рубеж. Ворота в Европу, которые через год станут воротами в ад, теперь были на расстоянии одного нажатия ключа.
— Захар! — крикнул я в коридор. — Готовь экипаж! Едем в ставку к Каменскому!
* * *
Старый фельдмаршал, несмотря на почтенный возраст и подагру, о которой шептались адъютанты, в Москве бывал наездами, предпочитая держать руку на пульсе ближе к западным границам. Но сейчас, ради демонстрации «чуда техники», он прибыл в Первопрестольную и занял особняк на Тверской.
Когда мы вошли в залу, превращенную в оперативный штаб, атмосфера там царила, мягко говоря, скептическая. Генералы в золотых эполетах, полковники с наполеоновскими (ирония судьбы!) амбициями — все они смотрели на скромный деревянный ящик с проводами, установленный на лакированном столе красного дерева, как на ярмарочную обезьянку.
— Ну-с, полковник, — проскрипел Каменский, не поднимаясь из кресла. Он вертел в руках табакерку, и взгляд его был колючим. — Докладывают, что вы дотянули свою паутину до самого Смоленска.
— Так точно, Ваше Высокопревосходительство. Линия Москва-Смоленск готова к эксплуатации.
— Готова… — протянул один из генералов, тучный мужчина с бакенбардами, кажется, из интендантства. — На бумаге всё гладко. А на деле, голубей пускать не придется?
По залу прошел смешок. Я лишь чуть улыбнулся уголками губ. Смейтесь, господа. Смейтесь.
— Разрешите приступить к демонстрации? — спросил я, игнорируя шпильку.
Каменский махнул рукой:
— Валяйте. Только без фокусов, Воронцов. В прошлый раз с шифровками было эффектно, но сегодня у меня настроение не для ребусов.
Я подошел к аппарату. За ключом сидел мой лучший ученик из московского набора, поручик Ветров. Он побледнел, увидев столько начальства, но руки держал на столе спокойно.
— Поручик, — сказал я негромко. — Вызовите Смоленск. Запросите погоду и… скажем, меню сегодняшнего обеда в офицерском собрании.
Генералы переглянулись. Меню? Серьезно?
Ветров начал отбивать ритм.
Щелк-щелк-щелк… Щелк-щелк…
Звук в тишине огромной залы, украшенной лепниной и портретами императоров, казался чужеродным, механическим.
— И долго ждать? — нетерпеливо спросил тучный генерал. — Пока ваш сигнал доскачет…
Договорить он не успел.
Аппарат ожил. Лента поползла с такой скоростью, словно ее тянули с того конца.
Щелк-щелк-щелк…
Ветров, кусая губу, начал записывать расшифровку на бланке. Уже через минуту он оторвал листок и с идеальной выправкой протянул его мне.
Я пробежал глазами текст и не сдержал усмешки. Коля… В этом был весь Николай Федоров.
— Ваше Высокопревосходительство, — я подошел к Каменскому. — Ответ из Смоленска получен.
