Рабочие, которых мы наняли (за тройную плату и освобождение от рекрутчины), поначалу разбегались при виде этих паров. Пришлось ввести военную дисциплину. Я лично надевал фартук, маску с угольным фильтром (примитивную, сделанную по моим чертежам тульскими шорниками) и вставал к чану.
— Смотрите! — кричал я сквозь маску, когда белая вата погружалась в адскую смесь. — Температура! Следить за термометром как за зеницей ока! Если поднимется выше двадцати пяти градусов — сбрасывайте всё в аварийный бак с водой! Мгновенно! Иначе мы тут все превратимся в пар!
Термометры были нашей главной ценностью. Я заказал их у Митяя, и он сделал шедевры — длинные стеклянные трубки со спиртом, подкрашенным в красный цвет, выверенные до доли градуса.
Однажды ночью меня разбудил дикий крик.
Я вылетел из бытовки в одних подштанниках, на ходу натягивая сапоги. Над цехом нитрации поднималось зловещее рыжее облако.
Внутри царила паника.
— Греется! — орал Николай, пытаясь закрыть вентиль подачи кислоты, но вентиль заклинило. — Егор Андреевич, реакция пошла в разнос! Тридцать градусов! Тридцать два!
Рабочие в ужасе жались к стенам. Чан вибрировал, внутри бурлило и клокотало, выбрасывая едкие брызги.
Ещё пару градусов — и начнется цепная реакция разложения. Взрыв разнесет цех в щепки.
— Захар! — заорал я, хватая ведро с колотым льдом, который мы заготавливали тоннами. — Лёд! Тащи лёд! Все, быстро!
Я подбежал к чану, чувствуя, как кислотные пары жгут носоглотку даже сквозь повязку.
— Обкладывай стенки! — скомандовал я, высыпая лед в рубашку охлаждения. — Воды! Больше воды в контур!
Захар и двое самых смелых мужиков подтащили бадьи. Мы сыпали лед, молясь всем богам химии.
Термометр замер на отметке тридцать пять. Красная черта была на сорока.
Секунда. Две. Три.
Столбик дрогнул и медленно, неохотно пополз вниз.
— Фух… — выдохнул Николай, сползая по стене. Лицо у него было белым, как мел. — Пронесло.
Я посмотрел на трясущиеся руки рабочих.
— Всем выйти! Проветрить цех! Николай, проверь мешалку. Почему встала?
— Ремень лопнул, — сипло ответил он. — Кожа не выдержала паров.
— Значит, цепи. Ставим цепную передачу. Никакой кожи. Никакой органики рядом с кислотой.
На следующий день приехал Каменский.
Он вышел из кареты, поморщился от запаха оксидов азота, которые висели над долиной, и посмотрел на меня.
— Живы?
— Пока да.
— Где результат, Воронцов? Я уже месяц кормлю ваши аппетиты. Пушки голодают.
— Идемте.
Я повел его в сушильню. Это было самое чистое место на заводе. Здесь, на деревянных стеллажах, лежали пласты желтоватого вещества, похожего на войлок.
— Это что? — фельдмаршал недоверчиво потыкал тростью в пласт. — Мыло? Хлеб?
— Это смерть, Ваше Высокопревосходительство. Пироксилин. Стабилизированный, промытый, обезвоженный спиртом.
Я взял небольшой кусочек, вышел на улицу и положил его на плоский камень. Достал огниво.
— Смотрите.
Искра упала на «войлок».
Пшшш!
Не было ни дыма, ни копоти. Только яркая, мгновенная вспышка желтого пламени. Секунда — и на камне ничего не осталось. Чисто.
Каменский отшатнулся, его глаза расширились.
— Быстро… — прошептал он. — И без остатка?
— Полностью превращается в газ. Давление в стволе будет чудовищным. Нам придется лить новые пушки, Михаил Федорович. Старые чугунные может разорвать. Нужна сталь. Тигельная сталь, которую мы с Григорием и Строгановым сейчас пытаемся масштабировать.
Фельдмаршал смотрел на пустое место на камне, где мгновение назад лежал кусочек ваты.
— Значит, новая артиллерия… — он задумчиво постучал тростью по сапогу. — А если… если зарядить этим старые пушки? Уменьшив навеску?
— Можно. Но риск есть. Зато дальность вырастет в полтора раза сразу.
— В полтора раза… — он прищурился, глядя на запад. — Это значит, мы сможем расстреливать французские батареи, не входя в зону их огня. Это значит… это значит победа, Воронцов.
Он повернулся ко мне и впервые за все время улыбнулся. Не саркастически, а по-настоящему.
— Вы получили свои полномочия, полковник. Но теперь я даю вам еще кое-что.
Он махнул рукой адъютанту. Тот поднес кожаный портфель.
— Здесь векселя. Золото. Сколько нужно, чтобы этот завод работал не в одну смену, а круглосуточно?
— Люди, — сказал я. — Мне нужны не деньги, а люди. Грамотные. Химики, аптекари, студенты. Крестьяне не понимают химии, они боятся. Мне нужны те, кто отличает кислоту от щелочи.
— Будут, — отрезал Каменский. — Я выпотрошу Московский университет. Я пришлю вам всех недоучек, всех лаборантов. Учите их. Муштруйте. Но к лету мне нужно десять тысяч пудов этого… чертова мыла.
Он сел в карету.
— И, Воронцов… поставьте свечку. За то, что тот чан не взорвался. Я слышал.
Карета уехала. Я остался стоять посреди грязного двора, вдыхая кислый воздух.
— Десять тысяч пудов, — пробормотал подошедший Николай. — Это ж пол Урала из ваты. Где мы столько хлопка возьмем?
— Иван Дмитриевич найдет, — ответил я, глядя на трубы, из которых валил предательски рыжий дым. — Даже если ему придется раздеть всю Бухару до нитки. Работаем, Коля. Красный проект только начался.
* * *
Москва встретила нас не колокольным звоном, а бумажной метелью. Если в Подольске войну ковали из свинца и меди, а на заводе под Тулой варили из кислот, то здесь, в старинном особняке на Волхонке, который мы реквизировали под «Штаб Связи», война превращалась в чернила, сургуч и бесконечные столбцы цифр.
Я стоял в центре большой бальной залы. Паркет, помнивший легкие шаги дам в кринолинах и звон шпор кавалергардов, теперь был заставлен грубыми конторскими столами. Вместо музыки здесь стоял сухой, дробный перестук нескольких телеграфных ключей и шелест бумаги.
— Егор Андреевич, штатное расписание по Четвертому корпусу готово, — ко мне подошел Николай Федоров. Он выглядел измотанным, но в глазах горел тот самый огонек административного азарта, который я так ценил. — Мы отобрали семь офицеров из последнего выпуска школы. Трое пойдут на узловые станции, четверо — в мобильные группы при штабе.
— Мало, — я пробежал глазами список. — Нам нужно дублирование. Если одного убьют или свалится с тифом, кто сядет за ключ? Денщик?
— Больше нет, — развел руками Николай. — Людей с допуском первой категории — кот наплакал. Мы выгребаем всё, что есть.
Я вздохнул и подошел к огромной карте западных губерний, занимавшей всю стену. Красными нитями на ней были отмечены линии телеграфа. Черными булавками — станции. Это была нервная система империи, и сейчас мне предстояло стать ее мозгом.
Идея централизованного «Штаба Связи» родилась не от хорошей жизни. Пока линия была одна, я мог контролировать ее лично, мотаясь между станциями. Но теперь, когда сеть расползалась веером к Вильно, Киеву и Риге, ручное управление стало невозможным. Армии нужен был единый центр. Диспетчерская. Место, где сходятся все нити.
— Ладно, Коля. Давай сюда папку с проектом приказа. Будем обдумывать структуру.
Я сел за стол и окунул перо в чернильницу.
То, что я создавал, было чудовищно для военной бюрократии 1811 года. Я ломал вековые устои субординации. В моей схеме поручик-связист, сидевший на «ключе», обладал властью большей, чем иной генерал, потому что через его пальцы проходила воля Главнокомандующего.
«Начальник смены Штаба Связи, — писал я, — подчиняется лично начальнику Штаба и Главнокомандующему. Никакие иные чины, вплоть до командующих армиями, не имеют права вмешиваться в работу операционного зала, требовать передачи сообщений в обход очереди или изменять шифры».
— Ты понимаешь, что нас за это съедят? — спросил Николай, заглядывая мне через плечо. — Старые генералы взвоют. Какой-то поручик будет указывать им, когда можно говорить, а когда молчать?
— Пусть воют, — я поставил жирную точку. — Главное, чтобы Каменский подписал. А он подпишет. Потому что он видел, как работает скорость. Да и он уже одобрил то, что тут написано.
