Часовые у ворот — не сонные инвалиды, а подтянутые егеря из особого батальона охраны — вытянулись во фрунт, узнав мой экипаж.
— Открывай! — гаркнул унтер.
Мы въехали во внутренний двор. И здесь я понял, что Григорий Сидоров, мой бывший кузнец, а ныне директор стратегического объекта, сотворил невозможное. Он убил хаос.
Двор был расчерчен. Буквально. Дорожки посыпаны гравием, зоны погрузки и выгрузки размечены известью. Подводы с сырьем не толпились, создавая заторы, а двигались строгой чередой по «черному потоку», как называл это Григорий. Готовая продукция уходила по «синему». Никакой ругани, никакого мата возчиков. Тихая, пугающая эффективность муравейника.
Григория я нашел не в чистом и теплом кабинете конторы, а в третьем цеху, где монтировали новую линию. Он стоял посреди зала, в просторном кожаном фартуке поверх добротного сюртука, и что-то объяснял бородатому мастеру, тыча пальцем в чертеж, разложенный прямо на ящике.
Он изменился. Исчезла та простецкая сутулость кузнеца. В плечах появилась жесткость, в голосе — металл, который куется не в горне, а в управлении людьми.
— … и смотри мне, Кузьмич, если допуски опять уйдут на волосок, я тебя самого в этот станок заправлю вместо болванки, — спокойно говорил он. — Это тебе не подковы гнуть. Это оптика.
— Григорий! — окликнул я его, шагая через мотки кабеля.
Он обернулся. Суровое лицо на мгновение осветилось улыбкой, но тут же вернулось к деловой маске.
— Егор Андреевич! — он шагнул мне навстречу. — Ждали только к вечеру. У нас тут с третьей линией заминка вышла, шестерни притираем…
— Вижу, что не спите, — я пожал его крепкую, мозолистую руку. — Оставь шестерни. Веди, показывай хозяйство. Мне докладывали, что ты тут помимо кабеля еще чем-то балуешься.
Григорий хитро прищурился.
— «Балуемся», скажете тоже… Пришлось отдельный корпус отгородить. Режимный. Там у меня, Егор Андреевич, чудеса в решете. Идемте.
Мы прошли через основной цех, где бесконечной змеей полз медный кабель. Рабочие в фартуках, пропитанных гуттаперчей, наносили на него слой за слоем наш «русский резиноид». Работа шла споро, ритмично, без лишних движений.
— Как с дисциплиной? — спросил я, перекрикивая шум машин.
— Жестко, — ответил Григорий. — Три прогула — вон за ворота с волчьим билетом. Пьянство — штраф в месячное жалованье. Зато и платим мы им, Егор Андреевич, как министрам. Мужики за места держатся зубами. Поняли, что здесь не барщина, а служба.
Мы вышли во двор и направились к кирпичному зданию с решетками на окнах. У двери стоял отдельный пост охраны.
— Вот, — Григорий открыл тяжелую дверь своим ключом. — «Цех малых серий». Так мы его прозвали.
Внутри было тихо и светло. Огромные окна, лампы с рефлекторами над каждым столом. Здесь не было грохота и грязи. Здесь царила хирургическая чистота.
— Сюда я отобрал самых толковых. Лучших, можно сказать, — пояснил Григорий, понизив голос. — Ювелиров, часовщиков переманил из Москвы. Им тонкая работа привычнее.
Он подвел меня к первому столу. Там пожилой мастер в очках с толстыми линзами собирал странный прибор: длинную латунную трубу с двумя объективами по бокам.
— Дальномеры, — сказал я, беря в руки готовый образец.
Он был тяжелым, непривычным для руки девятнадцатого века, но сделан добротно. Оптика — просветленная, чистая.
— По тем чертежам, что вы дали. Ну того… немца, Берга, — кивнул Григорий. — Стекло пришлось варить особое, рецептуру в его дневниках нашли. Сначала муть шла, потом наладили. Это стереоскопический, как там написано было, Егор Андреевич. Мастер говорит, на три версты ошибку дает меньше сажени.
Я приложил прибор к глазам, наводясь на кирпичную кладку противопожарной стены во дворе. Картинка была четкой, объемной. Шкала с рисками позволяла мгновенно определить дистанцию.
— Артиллеристы за это душу продадут, — пробормотал я. — Особенно для новых пушек с пироксилином. Если мы бьем далеко, мы должны видеть, куда бьем. Сколько в день делаете?
— Пока пять штук. Юстировка сложная, каждый прибор мастер лично доводит. Но руку набиваем. К лету выйдем на десяток в сутки.
— Хорошо. Это тоже в приоритет.
Мы двинулись дальше. Следующая секция напоминала аптеку, увеличенную в размерах. Стеклянные реторты, медные змеевики, весы под колпаками. Воздух здесь пах уксусом и чем-то сладковатым.
— А здесь у нас химия, — представил Григорий. — Только тонкая. Не то что ваш пироксилин. Здесь мы варим то, что в красной папке было под номером «Семь». Медицина.
Я подошел к столу, где молодой парень в белом халате фасовал белый кристаллический порошок в маленькие стеклянные пузырьки.
— Салициловая кислота? — спросил я, вспоминая формулы. — Или сульфаниламиды?
— Аспирин, так в бумагах написано, — ответил Григорий, с трудом выговаривая незнакомое слово. — И еще этот… стрептоцид. Ричард приезжал, проверял на раненых в госпитале. Говорит, раны затягиваются за три дня, никакой гангрены, никакого нагноения. Волшебство, да и только.
Я взял ампулу с белым порошком. Обычная химия для меня. Чудо спасения для солдата 1811 года, которому любая царапина грозила ампутацией.
— Это не волшебство, Гриша. Это жизнь. Тысячи жизней. Это производство надо расширять. Любой ценой. Наполеон придет с пушками, а мы встретим его не только сталью, но и наукой. Его солдаты будут умирать от заражения крови, а наши — возвращаться в строй.
Григорий серьезно кивнул.
— Понимаю. Уже готовим второй зал под варку. Сырья не хватает, фенола чистого… Но Иван Дмитриевич обещал достать.
И, наконец, мы подошли к самому дальнему углу. Здесь столы были завалены проволокой, катушками, слюдой и странным минералом — галенитом.
— А это, Егор Андреевич, самое непонятное, — признался Григорий, почесывая затылок. — Делаем строго по чертежу, но что это — ума не приложу. «Когерер», тьфу ты, язык сломаешь.
На бархатной подложке лежала стеклянная трубка, заполненная металлическими опилками, с двумя электродами. Рядом — катушка индуктивности и разрядник.
Детали для искрового радиопередатчика. Первые кирпичики беспроводной связи.
— Это, Гриша, уши армии, — сказал я, осторожно касаясь хрупкого стекла. — Телеграф привязан к столбам. Обрезал провод — и привет. А эта штука ловит молнии. Сигнал идет по воздуху.
— По воздуху… — Григорий недоверчиво покачал головой. — Ну, раз вы говорите… Мы опилки эти, никелевые, через сито просеиваем трижды. Чтобы зерно к зерну было. Одного размера все. Проверяем — звонится прибором, как положено.
Я смотрел на эти столы и чувствовал, как внутри поднимается горячая волна гордости. Не за себя. За них. За Григория, который еще пару лет назад знал только молот и наковальню, а теперь рассуждает о фракциях никелевых опилок. За этих мастеров, которые своими руками, привыкшими к грубой работе, собирают приборы из двадцать первого века.
Россия переваривала будущее. Она не отторгла его, не сломалась под грузом знаний безумного нациста Берга. Она взяла молоток, зубило и начала подгонять эти знания под себя. Грубо, вручную, но надежно.
— Ты молодец, Григорий, — сказал я, поворачиваясь к директору. — Ты даже не представляешь, какой ты молодец. Это завод — не просто стены и станки. Это таран, которым мы проломим стену времени.
Сидоров смущенно огладил бороду.
— Мы стараемся, Егор Андреевич. Просто… я, бывает, смотрю на это всё и думаю: неужто мы и правда всё это можем? Сами? Без немцев, без англичан?
— Можем, — твердо ответил я. — И не такое можем. Главное — не мешать русскому мужику, когда он понял, зачем и что ему делать. А уж как сделать — он сам придумает, да еще и улучшит.
Мы вышли из цеха на свежий воздух. Солнце уже садилось, заливая двор багровым светом. Трубы котельной дымили, выбрасывая в небо столбы пара, похожего на дыхание огромного, проснувшегося зверя.
Завтра эти дальномеры поедут на полигон. Завтра эти порошки спасут чью-то жизнь. Завтра этот завод сделает еще один шаг в сторону победы, которая теперь казалась мне не просто надеждой, а математически просчитанной неизбежностью.
