Следующие три дня превратились в бюрократический ад. Мы с Николаем и парой толковых штабных писарей разрабатывали должностные инструкции. Мы прописывали каждый шаг.
Как принимать смену. Как проверять линию. Что делать, если сигнал слабеет. Как уничтожать коды при угрозе захвата.
Особое место занимал «Плавающий ключ».
В кабинете Берга я наглядно убедился, что враг не дремлет. Если они могли перехватывать курьеров, они найдут способ для того, чтоб подслушать, подсмотреть — вариантов масса.
Поэтому я и ввел систему ежедневной смены шифров.
— Смотри, — я разложил перед собранными офицерами таблицы. — Это не просто набор букв. Это ваша жизнь и смерть армии. Каждый день в полдень, по сигналу точного времени из Москвы, код меняется. Таблица номер один сменяется таблицей номер два. Если вы проспали, если вы перепутали день недели — вы глухи и немы. Вы выпадаете из системы.
Офицеры — мои бывшие ученики — кивали. Они понимали. Они были технократами новой волны, для них точность стала религией.
Но настоящая битва ждала меня не здесь, среди единомышленников, а в ставке.
* * *
Совет у Каменского собрал весь «цвет» старой гвардии. Золото эполет слепило глаза, от запаха пудры и одеколона першило в горле. Генералы сидели за длинным столом, как на портрете в галерее — важные, надутые, уверенные в своей непогрешимости.
И я, в своем скромном полковничьем мундире, с папкой «Устава телеграфной службы» под мышкой.
— Итак, господа, — проскрипел Каменский, восседавший во главе стола. — Полковник Воронцов утверждает, что нам нужна новая иерархия. Что без его «волшебных таблиц» и особых полномочий для его «телеграфистов» мы проиграем войну еще до первого выстрела.
Генерал Беннигсен, сухощавый и желчный, тот самый, который в моей истории участвовал в заговоре против императора Павла I, брезгливо фыркнул.
— Полноте, Михаил Федорович. Мы воевали при Аустерлице, мы били турок. И как-то обходились без шифрованных таблиц, которые меняются каждый день, как перчатки у кокотки. Зачем усложнять? Зачем давать власть каким-то мальчишкам с проволокой?
— Потому что при Аустерлице мы проиграли, — жестко ответил я, не дожидаясь разрешения. — И проиграли, в том числе, из-за потери управления.
Зал загудел. Сказать такое в лицо ветеранам было наглостью.
— Вы забываетесь, полковник! — рявкнул тучный генерал с багровым лицом. — Вы хотите сказать, что я, командующий корпусом, должен спрашивать разрешения у лейтенанта, чтобы отправить донесение⁈
— Вы должны передать донесение по форме, Ваше Превосходительство, — спокойно парировал я. — В зашифрованном виде. И если оператор скажет, что линия перегружена приоритетным сообщением из Ставки, вы будете ждать. Потому что иначе ваше донесение превратится в шум, который заглушит приказ об атаке для всей армии.
— Это возмутительно! — генерал ударил кулаком по столу. — Это подрыв единоначалия! Я требую, чтобы телеграф при моем штабе подчинялся мне! И только мне!
Я повернулся к Каменскому. Старый фельдмаршал наблюдал за перепалкой с прищуром, словно ястреб, следящий за схваткой мышей.
— Иван Михайлович, — обратился я к багровому генералу, но глядя на Каменского. — Представьте, что французы, взяли в плен нашего связиста, под пытками обучились азам телеграфии и потом подключились к проводу. Это несложно, поверьте инженеру. Если мы будем передавать тексты открыто, или использовать один и тот же шифр годами, как это принято в дипломатии… Наполеон будет читать ваши приказы раньше, чем их получат ваши полки.
Я вытащил из папки лист с перехватом.
— Вот. Это мы перехватили на учениях в прошлый вторник. Депеша генерала Н. о передислокации обоза. Открытым текстом. Если бы это была война, обоз уже горел бы, атакованный легкой кавалерией врага.
Иван Михайлович побагровел еще сильнее, узнав, видимо, свою депешу.
— Шифры, плавающие ключи… — продолжил я, повышая голос, чтобы перекрыть ропот. — Это не прихоть. Это броня. Вы же не идете в бой без артиллерии? Так почему вы хотите идти в бой голыми в информационном смысле?
— Но иерархия! — не унимался Беннигсен. — Вы создаете государство в государстве! Ваш Штаб Связи в Москве становится каким-то спрутом!
— Штаб Связи — это нервный узел, — отрезал я. — И он должен быть один. Если каждый корпус начнет тянуть свои провода и придумывать свои правила, у нас будет не сеть, а клубок змей, кусающих друг друга за хвосты.
Каменский медленно поднялся. Шум мгновенно стих.
— Довольно, — его голос был сухим и ломким, как старый пергамент, но в нем звучала сталь. — Я выслушал вас, господа. Вы говорите о чести, о старых порядках. Воронцов говорит о победе.
Он взял мою папку с Уставом.
— Я подписал этот документ не глядя в прошлый раз. Теперь я изучил его. И я подписываю его снова. Навечно.
Он обвел тяжелым взглядом притихших генералов.
— С сего дня Устав телеграфной службы имеет силу закона. Любая попытка обойти то, что изложено в этой папке, надавить на оператора, передать открытое сообщение о передвижении войск будет расцениваться как предательство. И караться соответственно.
Фельдмаршал швырнул папку на середину стола.
— Воронцов прав. Проволоке плевать на ваши титулы и эполеты. Ей важен только сигнал. И этот сигнал должен быть четким, быстрым и тайным.
Он повернулся ко мне.
— Действуйте, полковник. Ваш Штаб Связи получает приоритетный статус. Подбирайте людей, расставляйте их. И если кто-то… — он выразительно посмотрел на Беннигсена, — будет мешать работе вашим начинаниям, докладывайте мне лично. По телеграфу. Шифром «Зенит».
* * *
Вернувшись на Волхонку, я чувствовал себя так, словно разгрузил вагон с углем. Но времени на отдых не было. Машина закрутилась.
Я собрал всех начальников смен в операционном зале.
— Господа, — сказал я, глядя на молодые, умные лица. — Утвердил. Мы получили карт-бланш. Теперь вы — не просто придаток к армии. Вы — ее глаза и уши.
Я развернул перед ними схему новых шифров.
— С завтрашнего утра переходим на систему «Кольцо». Каждая станция, каждый полк получает свой уникальный позывной и свой пакет ключей. Ключи меняем в полдень. Опоздание на минуту — доклад в особый отдел.
В зале повисла тишина. Они понимали ответственность. Одно дело — играть в «точки-тире» на учениях, другое — знать, что за ошибку могут расстрелять.
— И еще, — добавил я жестко. — Мы вводим протокол «Свой-Чужой». Каждая депеша подтверждается обратным эхом с подписью. Если подпись не сходится — связь рвем, на линию выходит егерская команда для поиска подключения. Враг хитер, но мы должны быть хитрее.
Работа закипела. Штаб превратился в улей. Мы рассылали курьеров с запечатанными пакетами шифров. Мы тестировали линии, нагружая их учебными тревогами. Мы выстраивали ту самую вертикаль, которая должна была удержать империю, когда на нее обрушится удар Великой Армии.
В один из вечеров Николай подошел ко мне с чашкой остывшего чая.
— Знаешь, Егор Андреевич, — тихо сказал он, глядя на работающих операторов. — Они там, в штабах, нас ненавидят.
— Знаю, Коля, — я потер виски. — Но когда придет Наполеон, они будут на нас молиться.
Глава 23
Я вернулся в Подольск, когда весенняя распутица уже начала подсыхать, превращая непролазную грязь в твердые, как камень, колеи. Но не погода занимала мои мысли. Меня волновало то, во что превратилось мое детище за эти безумные месяцы.
Когда мы только реквизировали старые кожевенные мастерские, это место напоминало декорации к дантову Аду: зловонные ямы, гнилые навесы и въевшийся в стены запах трупного разложения и дубильных веществ. Сейчас, подъезжая к воротам, я не узнал пейзаж.
Запах исчез. Или, вернее, сменился. Теперь над поймой реки Пахры висел острый, химический дух горячей гуттаперчи, серы и плавильной меди. Завод не просто работал — он вибрировал. Низкий гул паровых машин, привезённых с Тулы, служил басовым фоном для звонкого перестука молотов и шипения пара.
