— Читайте вслух, — приказал фельдмаршал.
Я выпрямился и громко, с расстановкой, зачитал:
— «Смоленск на связи. Небо хмурое, ветер северо-западный, умеренный, с порывами, срывает треуголки. В меню офицерского собрания: щи суточные из квашеной капусты, каша гречневая с грибами, котлеты пожарские (слегка пересоленные, повар влюблен), кисель клюквенный. Командир гарнизона просит уточнить: правда ли, что в Москве расстегаи с визигой подорожали, или врут злые языки?»
Тишина повисла такая, что было слышно, как в камине трещит полено.
Генерал с бакенбардами побагровел.
— Это… это что за балаган⁈ Какие котлеты⁈ Какие расстегаи⁈ Мы тут стратегические вопросы решаем, а вы…
— Это, Ваше Превосходительство, — перебил я его, и мой голос эхом отразился от высокого потолка, — и есть стратегическая информация. Вы только что узнали, какая сейчас погода в четырехстах верстах отсюда. Вы узнали, что гарнизон сыт. Вы узнали моральный дух — шутят, значит, не паникуют. И всё это заняло ровно две минуты.
Каменский вдруг крякнул. Потом его плечи затряслись, и он рассмеялся — сухим, скрипучим, старческим смехом.
— Пересоленные котлеты… — выдавил он, вытирая слезу. — Ай да Воронцов! Ай да сукин сын!
Он повернулся к покрасневшему интенданту.
— А вы, генерал, чего насупились? Вы бы так быстро о подвозе фуража докладывали, как этот ящик про котлеты строчит!
Фельдмаршал встал, опираясь на трость, и подошел к столу с аппаратом. Он потрогал латунный ключ, словно проверяя его на прочность.
— Значит, до Смоленска? — спросил он уже серьезно.
— Так точно. И дальше, к границе. Парни Еропкина уже тянут ветку к Вильно.
— А обратно? — Каменский хитро прищурился. — Могу я этому шутнику в Смоленске ответить?
— Разумеется.
— Тогда пишите, поручик. — Фельдмаршал выпрямился во весь рост. — «Расстегаи не подорожали, но если будете плохо следить за линией — будете жрать одни сухари. Повару передать: еще раз котлеты пересолит — пойдет в пехоту. Каменский».
Ветров, едва сдерживая улыбку, начал отбивать сообщение.
Когда лента уползла в аппарат, Каменский повернулся ко мне. В его глазах больше не было смеха. Там была сталь.
— Спасибо, полковник. Сегодня вы доказали, что деньги казны не ушли в песок. Это… — он кивнул на аппарат, — это посильнее «Фауста» Гёте будет.
Он обвел взглядом притихших генералов.
— Всем запомнить этот день. Сегодня Россия стала меньше. В хорошем смысле. Теперь Смоленск — это не «где-то там, за лесами», а вот он, на расстоянии вытянутой руки.
— Разрешите идти, Ваше Высокопревосходительство? — спросил я. — У меня еще дела в Подольске.
— Ступайте, Воронцов. И… передайте вашему Федорову в Смоленске. Пусть бережет себя. Толковые шутники нам нужны.
Я вышел из особняка на Тверскую, вдохнул свежий морозный московский воздух. Снег под ногами скрипел, как телеграфная лента.
Всё работало. Система дышала. Мы начали связывать страну нервами из меди и гуттаперчи.
Глава 22
Успех с телеграфом был опьяняющим, как глоток холодного шампанского. Но похмелье наступило мгновенно. Стоило мне вернуться в душные кабинеты на Тверской, как эйфория от «пересоленных котлет» улетучилась. Перед нами лежала папка с грифом, который я сам мысленно нарисовал красными чернилами.
Папка Берга. Химия.
Мы с Иваном Дмитриевичем сидели в малом кабинете, превращенном в сейф. На столе лежал лист с формулами. C6H7O2(OH)3 + 3HNO3… Для человека девятнадцатого века это была абракадабра. Для меня — формула смерти и победы.
— Вы уверены, полковник? — Каменский, вошедший в кабинет неслышно, опираясь на трость, выглядел мрачнее тучи. — Вы просите остановить два пороховых завода. Вы требуете кислоту, которую, как мне сказали интенданты, днем с огнем не сыщешь. Вы хотите забрать весь хлопок, который идет на мануфактуры. Ради чего? Ради белого порошка, который, по вашим словам, мощнее черного в три раза?
Я поднял на него взгляд.
— Не в три, Ваше Высокопревосходительство. По метательной силе — в три. А по тактическому преимуществу — в десять.
Я положил ладонь на бумаги.
— Черный порох — это дым. После первого залпа артиллеристы слепнут. Они не видят, куда стреляют, корректировщики гадают на кофейной гуще. А «Красный проект» — это прозрачный воздух. Мы сможем бить прицельно, пока французы будут кутаться в собственной гари.
Каменский прошелся по кабинету, скрипя паркетом.
— Бездымный… Звучит заманчиво. Но мне докладывали, что эта дрянь нестабильна. Что она может рвануть прямо в казенной части. Или на складе, разнеся половину Москвы.
— Проблема стабилизации решена, — твердо сказал я, хотя внутри у меня всё сжималось от холода. Берг решил её на бумаге. А нам предстоит повторить это в чанах. — Нам нужна стерильность. Нам нужны промывки. Нам нужен холод.
— Холод… — фельдмаршал хмыкнул. — Чего-чего, а холода у нас в достатке.
Он резко остановился передо мной.
— Хорошо. Я даю добро. Но предупреждаю, Воронцов: если вы взлетите на воздух — я даже расстроиться не успею. А если вы сорвете поставки обычного пороха и не дадите нового — я вас повешу. Воскрешу и потом еще раз повешу.
— Принято.
— Что вам нужно? Кроме моей души и нервов?
— Завод, — сказал я. — Не в городе. Подальше от жилья. С доступом к воде. И полномочия реквизировать любую химию в радиусе трехсот верст.
Каменский взял перо.
— Завод найдете сами. А мандат… — он быстро черкнул несколько строк на гербовой бумаге. — Вот. Этим листком вы можете остановить любую мануфактуру и забрать всё, вплоть до медных тазов и последнего фунта селитры. Действуйте. Время не ждет.
* * *
Мы нашли его под Тулой, в десяти верстах вниз по Упе. Старый купоросный завод, принадлежавший разорившемуся купцу. Место гиблое, проклятое местными жителями за ядовитые стоки и желтый дым, который когда-то валил из труб.
Теперь здесь было тихо и пусто. Крыши цехов провалились, чаны заросли мхом.
— Идеально, — сказал я, спрыгивая с лошади в грязный снег. — Николай, доставай блокнот.
Николай Фёдоров, который, казалось, еще не отошел от телеграфной гонки, смотрел пустое окна.
— Егор Андреевич, это же руины. Тут крыс больше, чем кирпичей.
— Крыс выгоним. Стены есть — и ладно. Главное — удаленность. Если рванет, Тула только стекла вставит, а не сгорит.
Мы вошли в главный цех. Здесь пахло сыростью и старой серой.
— Значит так, Коля. Времени на раскачку нет. Здесь будет «Красный проект». Зона особого режима.
Я шел по разбитому полу, и в голове уже выстраивалась схема.
— Сюда — чаны для нитрации. Нужна керамика или свинец — чтоб с кислотой не реагировало. Много свинца. Обшиваем всё. Здесь — промывочные ванны. Вода должна течь рекой. Берг писал: «кислота должна быть вымыта до последней молекулы, иначе — самовозгорание».
Николай торопливо записывал, ломая грифель.
— Хлопок, — продолжал я, указывая на пустой склад. — Сюда будем свозить хлопок. Его нужно обезжирить. Выварить в щелочи. Потом высушить до хруста. Влажность — наш враг.
— А кислота? — тихо спросил Николай. — Вы говорили что в тех записях было про смесь. Азотная и серная. В строгой пропорции.
— Савелий Кузьмич уже работает над перегонными кубами. Мы поставим их в отдельном здании, за земляным валом. Чтобы если перегонка пойдет не так… ну, ты понимал.
Ближайшие две недели превратились в ад.
Если строительство телеграфа было битвой с пространством, то создание производства пироксилина стало битвой с материей.
Я спал по три часа в сутки, в бытовке, где из щелей дуло так, что вода в умывальнике к утру покрывалась коркой льда. Николай почернел от усталости, но его глаза горели фанатичным блеском, который прикоснулся к запретному знанию.
Самым страшным была кислота. Азотная кислота той концентрации, которая была нам нужна, дымила на воздухе рыжим «лисьим хвостом», разъедая легкие.
