В помещении повисла неловкая пауза. Все понимали того, кто задал вопрос, но также они принимали моё право находиться здесь.
Я же просто сидел и молчал. Правда, спину непроизвольно ровнее сделал и плечи ещё больше развернул. Ну а что? Стесняться и скромничать абсолютно не вижу смысла и нужды.
Тот неизвестный мне мужчина тоже больше тему не развивал. Только коротко кивнул, показывая, что принял отповедь и понял намёк.
Каманин слегка кашлянул в кулак и, не глядя ни на кого конкретно, проговорил:
— Вот и хорошо. Значит, дальше речь пойдёт уже не про списки, а про работу.
Разговор немедленно вернулся в рабочую плоскость.
Слово взял Королёв.
Он говорил без шпаргалок, по памяти, короткими, рублеными фразами, но за каждым словом чувствовалось, сколько всего внутри него просчитано, пережёвано и отработано.
— Теперь пройдёмся по общему профилю, — сказал он. — До успешного запуска автоматической станции никакой окончательной даты пилотируемого полёта не будет. Станция должна не просто стартовать, а сесть без накладок. После этого уже можно будет фиксировать точные сроки по экипажу.
— Станция идёт под наименованием «Луна-15», — добавил кто-то из сидевших справа, видимо, по линии аппарата. — Стартовое окно — десятое сентября.
При этих словах я заметил, как Быковский чуть сдвинулся на стуле, а Хрунов машинально взялся за карандаш.
— После «Луны-15», — продолжил Королёв, — время для нас всех побежит совсем иначе. И надо это понимать уже сейчас, а не потом.
— Тем более, — вставил один из неизвестных мне мужчин, кажется, из числа тех, кто занимается аналитикой, — что конкуренты в последнее время тоже перестали топтаться на месте.
Керимов посмотрел на него.
— Да. Об этом тоже хотел сказать. Продолжайте.
— По нашим данным, американцы после своих летних решений по «Аполлону» готовы пойти на более смелый шаг, чем предполагалось ещё весной, — сказал тот. — Если не споткнутся на своём железе, могут рвануть к Луне с людьми уже в этом году.
В кабинете не принялись ахать, охать, вскакивать с криками возмущения. Все сохраняли спокойствие. Но по их лицам стало понятно, что новость не из приятных.
Королёв недовольно подвигал челюстью.
— Это было ожидаемо, — проворчал он. — Потому мы и ускоряемся.
— Всё верно, — сухо добавил Каманин, — права на расслабленную работу у нас больше нет. Если кто-то ещё не понял, то гонка перестала быть только красивой фигурой речи.
— Тут вы, Николай Петрович, немного не правы, — заметил мой отец. — Гонка и раньше не была увеселительной прогулкой. Просто теперь дистанция сократилась до предела.
После недолгого обсуждения новости мы заговорили уже предметнее о самой экспедиции и о сроках.
Если кратко, то нас ждали трое суток туда, работа на орбите по обстановке, посадка, выход, развёртывание оборудования, фотосъёмка, сбор грунта, краткий маршрут по району, оценка рельефа и пыли, изучение поведения техники и скафандров, затем взлёт, стыковка и домой.
Получалось, что на поверхности Луны мы пробудем меньше суток. Никто не собирался устраивать на Луне долговременную экспедицию с чаепитием. Первый раз должен был быть коротким, быстрым и предельно насыщенным по задачам.
— Основные задачи первой высадки, — сказал Королёв, постукивая карандашом по столу, — не в геройстве и не в красивой картинке. Это пусть журналисты потом придумывают. Наша задача сейчас — доказать, что мы можем прийти, отработать и вернуться. Всё остальное — уже поверх этого.
— Отбор грунта, — вставил тот же сухой человек в очках, что говорил про автоматическую станцию. — Обязателен. Не символический, а нормальный. С фиксацией района.
— Панорамная и прицельная съёмка, — добавил кто-то из научной линии.
— Развёртывание приборов, — сказал Королёв. — Минимальный комплект. Без балагана. Всё только то, что оправдано по массе и задаче.
— И пыль, — не удержался я.
Все повернули головы в мою сторону.
Я мысленно выругался. Не потому, что сказал что-то лишнее, а потому, что влез раньше, чем следовало. Привычка, чтоб её.
Но отступать было поздно, поэтому я спокойно продолжил:
— Лунную пыль тоже нужно брать отдельным пунктом. И желательно сразу фиксировать, насколько она цепкая и как ведёт себя при работе.
Королёв посмотрел на меня внимательно, потом коротко кивнул:
— Верно. Записывайте.
Я чуть выдохнул.
Постепенно начали проступать и роли, которые нам предстояло осваивать. Хотя в открытую это пока называли не распределением мест, а предварительным функциональным делением.
Командир — Гагарин. Это не обсуждалось.
Один человек остаётся на орбите, держит ЛОК, ведёт подготовку к стыковке и возвращению. По этой части естественным образом всё сходилось на Волынове.
Двое — вниз. То есть Гагарин и я.
Керимов дослушал всех до конца и проговорил:
— На этом первая часть разговора закончена.
А вот для меня, похоже, будет продолжение, потому что, когда люди начали собираться на выход, переглядываться и собирать свои записи, Керимов вдруг поднял взгляд от стола и сказал:
— Товарищ Громов, а вы задержитесь.
Я кивнул и опустился на место.
Когда за последним человеком закрылась дверь, в помещении сразу стало заметно просторнее и тише.
Я сидел прямо, положив фуражку на колени, и ждал. Старался не гадать, что меня ждёт дальше. После всех последних месяцев я уже успел убедиться, что реальность обычно оказывается не совсем такой, какой её представляешь.
Керимов не торопился. Собрал несколько листов в ровную стопку, отложил в сторону, потом посмотрел на меня.
— Ну что, товарищ Громов, — сказал он. — Догадываетесь, зачем вы остались здесь?
Вопрос был вроде бы простой, но отвечать на него сходу не хотелось. Потому что можно было сказать «так точно» — и это прозвучало бы дежурно. Можно было начать рассуждать о том о сём — и это уже отдавало бы лишней эмоциональностью.
Поэтому я выбрал середину.
— Понимаю, что работы станет больше, — ответил я. — И что спрос теперь будет другой. А о причинах, по которым я остался здесь, не догадываюсь.
Керимов чуть приподнял брови.
— Правдиво, — заметил он. — Хотя, признаться, я ожидал от вас чего-то более смелого и самоуверенного.
Я пожал плечами. А что тут скажешь? Ответил, как есть.
Уголок рта Керимова дрогнул в улыбке. Каманин коротко хмыкнул, а отец, сидевший чуть в стороне, отвёл взгляд, но я понял, что он с трудом удержался, чтобы не улыбнуться.
— Ладно, — сказал Керимов. — Перейдём к формальностям.
Он кивнул кому-то у двери. Та почти сразу приоткрылась, и секретарь внесла небольшую бархатную коробочку и ещё одну папку. Положила всё перед ним и без лишних слов вышла.
Керимов открыл папку, пробежал глазами по тексту и заговорил официальным тоном, каким читают документы, где каждое слово выверено до идеала:
— За мужество, самообладание и грамотные действия, проявленные в нештатной ситуации во время выполнения специального лётного задания, за спасение экипажа и сохранение самолёта… — он поднял на меня глаза, будто проверяя, слышу ли я вообще хоть что-то, кроме собственного сердцебиения, — наградить лейтенанта Громова Сергея Васильевича орденом Красной Звезды.
На последних словах он раскрыл коробочку.
Я смотрел на орден и какое-то время не мог сообразить, что именно меня зацепило сильнее: сама награда или то, что это была вторая Красная Звезда.
— Отдельно замечу, — уже не по бумаге, а от себя добавил Керимов, — что на награждении настаивал товарищ Гагарин. Причём в достаточно недвусмысленных выражениях.
Каманин поддержал:
— Он настаивает, что без вас, товарищ Громов, вы бы не сели. А если бы и сели, то совсем не так благополучно.
Я медленно выдохнул. Не ожидал.
— Благодарю, товарищ генерал-полковник, — сказал я. К счастью, голос не подвёл и мне удалось проговорить всё без волнения.
— Поблагодаришь как следует делом, — отрезал Каманин.
