Дёмин шёл параллельно – со своими ротными. Воротынцев после демонстрационного занятия стал работать иначе: медленнее, но точнее. Тарасов и Кулик – как всегда, но Дёмин с ними тоже что‑то менял, потому что теперь он был комбат, а не равный. Это были другие отношения, и они оба – Дёмин и Тарасов с Куликом – учились их вести.
Я смотрел со стороны. Не вмешивался. Дёмин справлялся.
К пятнадцатому января у меня сложилось ощущение системы. Не «работает» – а именно «сложилось ощущение». Это разное. Работает – это когда ты видишь результат на каждом конкретном бойце. Сложилось – это когда ты видишь форму целого, и форма правильная.
Я написал об этом Малинину – в очередном письме, которое теперь шло параллельно копии Стороженко, как обещал Шмыгалёву. Письмо было короткое: дивизия в форме, метод усвоен по полкам неравномерно, через месяц вся дивизия будет готова к нештатным задачам. К нештатным – а не «к боевым». Это была разница, которую я хотел, чтобы Малинин услышал. Готовность к бою – это одно. Готовность мыслить самостоятельно в нештатной ситуации – другое. Второе – выше.
Малинин ответил через неделю. Тоже коротко.
«Получил. Содержание принял. Через две недели в дивизию приедет проверочная комиссия. Состав – стандартный. Прошу не делать ничего особенного. Покажите, как живёте.»
Я перечитал дважды.
«Прошу не делать ничего особенного» – это было не указание, а предупреждение. Малинин знал, что я могу подготовиться к комиссии так, что всё будет идеально. Знал – и просил не делать. Хотел увидеть нас как мы есть.
Это было правильно. Я тоже хотел, чтобы посмотрели как мы есть. Иначе – что показывать.
Огурцов заболел двадцатого января.
Я понял это утром: он не вышел на крыльцо к обычной папиросе. Огурцов всегда вставал раньше меня, всегда курил до завтрака – это было его утренним ритуалом, незыблемым с июня сорок первого. В Бекетовке он соблюдал его с особой тщательностью, потому что Бекетовка была первое место, где он мог курить на крыльце спокойно, без обстрела.
Не вышел.
Я зашёл в подвал. Огурцов лежал на нарах, в шинели, с лицом, на котором было написано – болеет. Лоб горячий, я потрогал. Глаза мутные. Дышал тяжело.
– Сёма.
– Ага.
– Долго?
– С ночи.
– Что с тобой?
– Простудился.
– Сильно?
– Не знаю. Голова болит. Грудь болит.
Я смотрел на него. Кашель – был, я слышал ещё накануне, он кашлял ночью. Я не обратил внимания. Огурцов кашлял всегда, как любой курильщик в условиях войны.
Это, видимо, было не «как всегда».
– Дёмин, – сказал я. – Где врач?
Дёмин уже был рядом – заметил, что я не вышел из подвала вовремя.
– У дивизии санчасть, в школе напротив. Военврач – третьего ранга, фамилию не помню.
– Веди.
Дёмин ушёл. Огурцов смотрел на меня – мутными глазами.
– Сёма.
– Да.
– Не вставай.
– Я и не встаю.
– Хорошо.
Дёмин вернулся через десять минут с врачом. Военврач третьего ранга оказался женщиной – лет сорока, седоватой, с быстрыми руками. Не из тех, кто долго смотрит. Она вошла, села рядом с Огурцовым, послушала его без всяких слов, потрогала лоб, посмотрела язык, пощупала за ушами и под подбородком.
– Воспаление лёгких, – сказала. – Скорее всего, начало. Пока не пневмония, но идёт туда.
– Что делать? – спросил я.
– В санчасть, – сказала она. – У меня там тепло. Сульфидин дать. Постельный режим. Если повезёт – через пять дней встанет. Если не повезёт – десять.
– А если не повезёт совсем?
Она посмотрела на меня. Спокойно, без ложного утешения.
– Тогда – две недели. И не факт, что встанет вообще.
Я кивнул.
– Забирайте.
Она кивнула санитарам – двоим парням, которые уже стояли за её спиной с носилками. Огурцов попытался встать сам – Дёмин остановил.
– Лежи.
– Сам пойду.
– Лежи, Сёма, – сказал я. – Это приказ.
Он посмотрел на меня. Подумал. Лёг обратно.
– Приказ, – пробормотал он. – Так бы сразу.
Его положили на носилки, накрыли одеялом. Понесли. У выхода из подвала он чуть приподнял голову.
– Серёж.
– Да.
– Кисет в шинели. Если что – забери.
– Не «если что», Сёма. Просто забери, и всё.
– Тогда забери.
Я взял кисет. Он лёг.
Они вынесли его.
Я остался стоять у нар. Дёмин – рядом, молчал. Я смотрел на пустую нару, на смятое сено в изголовье, и думал – впервые за полтора года Огурцова не было рядом. Не «на минуту вышел», не «спит на другом конце». Не было.
Это было неожиданно тяжело.
– Капитан, – сказал Дёмин тихо.
– Да.
– Он крепкий. Вытянет.
– Знаю.
– Он не из тех, кто болеет долго.
– Знаю.
Дёмин не уходил. Стоял рядом – молча. Это было то, что он всегда делал в важные минуты: просто был рядом, не вмешиваясь. У него это получалось так же, как у Огурцова. Может, он и научился у Огурцова. Может, это было общее у всех правильных людей.
– Дёмин.
– Да.
– Иди работай.
– Хорошо.
Он ушёл.
Я ещё постоял. Потом – пошёл умываться. Завтрак – Шмыгалёв – полки. Расписание держало. Расписание было то, что не давало стоять у пустой нары.
Это было его второе назначение – не только организовывать день, но и держать человека, когда человеку плохо.
Шмыгалёв заметил.
Я пришёл к нему в восемь, как всегда. Доложил по форме – не короче и не длиннее обычного. Всё было как всегда. Шмыгалёв слушал, кивал, делал пометки.
В конце сказал:
– Капитан.
– Да.
– Что с вами сегодня?
Я смотрел на него.
– Ничего, товарищ генерал.
– Видно, что что‑то.
Я подумал. Решил – сказать.
– Огурцов в санчасти. Воспаление лёгких.
Шмыгалёв кивнул. Не удивился.
– Когда?
– Утром забрали.
– Это ваш ефрейтор?
– Старшина с прошлой недели. Дёмин подписал.
– Старшина с июня сорок первого.
– Так точно.
Шмыгалёв помолчал.
– Я не знаю его лично, – сказал он. – Но знаю про него. Через Корнилова. И через ваши же письма – вы упоминали несколько раз.
– Да.
– Скажу одну вещь.
– Слушаю.
– Я посмотрю, чтоб у нашего военврача был сульфидин в полном объёме. Не половинной нормой.
Я смотрел на него.
– Спасибо, товарищ генерал.
– Не за что. – Он сделал ещё одну пометку в своём блокноте. – Свободны.
Я вышел.
В коридоре подумал: Шмыгалёв тоже узел. Не штатный, не оперативный – личный. Я не просил его про сульфидин. Он сам решил, без моей просьбы. Это было – ровно то, что он сам делал внутри своей работы: находил место, где можно помочь, и помогал тихо.
Это был ещё один человек, у которого я учился, не подозревая, что учусь.
Без Огурцова было – странно.
Не «плохо» – он же не умер, и не уехал на фронт, он лежал в санчасти в ста метрах. Я навещал каждый вечер. Военврач – Татьяна Андреевна, я к третьему дню узнал имя – пускала меня без вопросов. Огурцов лежал в маленькой комнате на двоих. Сосед – артиллерист с осколочным, тоже из дивизии. Они не разговаривали много, но Огурцов говорил мне, что артиллерист «нормальный, не зря смотрит». Это было его высшей оценкой соседа.
Огурцову было тяжело первые три дня. Температура держалась под сорок, дышал он коротко, кашлял глубоко. Татьяна Андреевна каждый раз, когда я заходил, говорила одно и то же: «обычное течение, не пугайтесь». Я не пугался – но видел, что Огурцов, который никогда не выглядел уязвимым, выглядит уязвимым. Это было непривычно.
На четвёртый день температура спала.
Огурцов посмотрел на меня осмысленнее.
– Серёж.
– Да.
– Я тебе мешаю.
– Чем?
– Ты ходишь сюда. Время теряешь.
– Не теряю.
– Теряешь. У тебя расписание.
– Расписание гнётся.
– Не должно гнуться.
– Должно, – сказал я. – Иначе оно не расписание, а тюрьма.
Огурцов смотрел.
– Ты это сейчас придумал?
– Только что.
– Запиши.
