– Это тяжело – следить, кто на каком этапе.
– Это работа командира роты, не ваша. Ваша – задавать схему. Я могу написать первый набор правил. Двадцать‑тридцать пунктов. Конкретные ситуации, конкретные действия.
– Когда?
– Через три дня.
– Хорошо.
Гаранин подумал.
– Капитан.
– Да.
– Я ожидал, что вы будете настаивать на полной форме.
– Зачем?
– Потому что метод – ваш. Обычно автор настаивает.
– Метод – не мой, – сказал я. – Метод – общий. Я просто говорю его словами. Если для вашего полка нужны другие слова – я нахожу другие слова. Это не отступление, это адаптация.
Гаранин смотрел.
– Это правильно.
– Это работа.
– Спасибо.
– Не за что.
Я вышел.
На улице – мороз, ясно, солнце низкое. Я шёл к школе и думал: Гаранин вошёл в схему другим путём, чем Корнилов и Безуглов. Через спор, через сопротивление, через прямое «не подходит». И именно потому, что он спорил, он принял глубже, чем те, кто сразу согласился. Те, кто соглашается без спора, потом тоже не спорят, когда метод не работает. А те, кто спорил, – спорят и со своими подчинёнными, когда что‑то идёт не так. Это лучше для дела.
Я мысленно поблагодарил Гаранина – не его лично, а его сопротивление. Оно меня заставило разобрать метод на части. Это была работа, которую я давно должен был сделать и не делал.
Иногда ученики учат больше, чем учителя.
Двадцать пятого января приехала комиссия.
Я знал заранее – Малинин предупредил. Знал состав в общих чертах: проверочная группа Генштаба, не оперативная, инспекторская. Стандартный набор: полковник‑куратор, два майора‑помощника, военный аналитик. Цель – посмотреть, как идёт формирование дивизии, и одновременно – оценить новую штатную единицу инструктора в действии.
Малинин сказал: «не делайте ничего особенного». Я не делал. Мы провели с Дёминым обычное занятие в утром, потом я обошёл два полка по обычному графику. Шмыгалёв принимал комиссию сам, и от меня в первый день никто ничего не требовал.
Вечером первого дня меня вызвали в штаб дивизии.
В большой комнате, где раньше была учительская, сидели четверо – кроме Шмыгалёва и Шукшина, которые стояли в стороне. Полковник‑куратор оказался средних лет, с усталым лицом штабного офицера, который много лет ездит по дивизиям и ничему не удивляется. Двое майоров – один молодой, второй постарше, оба с папками. Аналитик – седой человек в форме без знаков различия, в очках. Этого я в глаза не видел никогда, но почему‑то подумал, что Серебров – точно такого же типа.
– Капитан Ларин, – сказал полковник. – Меня зовут Звягинцев.
– Так точно.
– Садитесь.
Я сел.
– Мы здесь с проверкой формирования. У нас есть несколько вопросов, которые касаются именно вашей штатной единицы.
– Слушаю.
– Первый вопрос – формальный. Штатное расписание капитана‑инструктора было утверждено приказом от семнадцатого декабря сорок второго года. Исполнение – с двадцать восьмого декабря. На сегодняшний день – двадцать восемь дней работы. Какие конкретные результаты?
Я смотрел на Звягинцева. Он не был враждебен – просто отрабатывал форму. У него был чек‑лист, и он по нему шёл.
– Первое. Все три полка дивизии перешли на единый понятийный язык в обучении тактике. Командиры полков владеют методом узловой обороны и штурмовых групп, в полной форме у Корнилова, в рабочей у Безуглова, в осваиваемой у Гаранина.
– Корнилов – это первый полк?
– Так точно.
– Безуглов – второй?
– Так точно.
– Гаранин – третий?
– Так точно.
Звягинцев пометил.
– Второе.
– Второе. Одна из рот третьего полка – старшего лейтенанта Воротынцева – прошла полное переобучение по схеме узловой обороны. Демонстрационное занятие тридцать первого декабря показало работоспособность метода в условиях имитации боевых действий.
– Имитация – это не бой.
– Это так. Но имитация по «настоящему маршу» – без подыгрывания со стороны условного противника – даёт более точную картину, чем парадное упражнение. Я это специально оговорил с командиром полка Корниловым.
– Корнилов согласовал?
– Согласовал.
Звягинцев пометил снова.
– Третье.
– Третье. Образцовый батальон – батальон майора Дёмина – функционирует как обучающее ядро. На нём проводятся демонстрационные занятия для командиров других подразделений дивизии. К двадцатому января демонстрации прошли восемь рот из двадцати семи.
– Это ваш батальон или Шмыгалёва?
– Это батальон майора Дёмина, временно прикомандированный к дивизии генерала Шмыгалёва. По договорённости – насовсем, если решение будет принято наверху.
– Решение принято, – сказал Звягинцев. – С первого февраля батальон Дёмина переводится в состав сто двадцатой дивизии официально. Соответствующий приказ – у Шмыгалёва.
Я смотрел на Шмыгалёва. Он чуть кивнул – да, так.
– Принято, – сказал я.
Звягинцев перешёл к следующему пункту.
– Капитан. Теперь – содержательно. Опишите своими словами метод, который вы преподаёте.
Я думал секунду. Это был тот самый момент, когда не нужно было торопиться. Аналитик в очках смотрел на меня внимательно.
– Метод сводится к одному принципу: командир принимает решения с позиции противника, а не с позиции своих сил. Это меняет геометрию задач: сильные стороны своих позиций перестают быть точкой опоры, точкой опоры становятся слабые стороны позиций противника. Дальше – техника: узловая оборона как пространственная схема, штурмовые группы как временна́я схема, разведка боем как информационная схема. Все три – частные случаи общего принципа.
Молчание.
Аналитик в очках – впервые за разговор – заговорил.
– Капитан. Это вы сами сформулировали?
– Сейчас – да.
– А раньше?
– Раньше формулировал по частям. Сейчас впервые сказал в одной фразе.
– Можете повторить?
Я повторил. Слово в слово.
Аналитик кивнул. Записал – не быстро, аккуратно. Потом снял очки, протёр их платком, надел снова.
– Капитан. Я хочу сказать одну вещь – для протокола.
– Слушаю.
– Эта формулировка – лучше, чем то, что я читал в ваших документах. Вы выросли с лета.
Я не знал, что отвечать.
Звягинцев посмотрел на аналитика.
– Сергеев.
– Да, товарищ полковник.
– Это для протокола или для записи?
– Для записи, – сказал аналитик. – В протокол – оценочные суждения не идут, я знаю.
– Тогда дальше.
Звягинцев вернулся к своему чек‑листу.
– Капитан. Последний вопрос. Через сколько времени дивизия будет готова к реальной боевой работе по новому методу?
Я думал.
– Гарантированно – через шесть недель. Оптимистично – через четыре.
– Это с учётом того, что один из полков отстаёт?
– С учётом.
– Если отстающий полк выбыть – оставшиеся два?
– Готовы через две недели.
Звягинцев пометил.
– Спасибо, капитан. Свободны.
Я встал. Кивнул каждому. Вышел.
В коридоре подождал – ждал, что меня позовут обратно. Не позвали. Зашёл в подвал. Дёмин был там – сидел над картой.
– Как? – спросил он.
– Нормально.
– Аналитик – там был?
– Был.
– Как он смотрел?
– Внимательно.
Дёмин кивнул. Помолчал.
– Капитан.
– Да.
– Аналитик – это и есть Москва.
– Знаю.
– Не Малинин.
– Не Малинин.
– Кто‑то ещё.
– Видимо, да.
Дёмин думал.
– Это хорошо или плохо?
Я смотрел на него.
– Это просто факт.
– Факт – это всегда хорошо или плохо. Просто фактов не бывает.
– Бывает, – сказал я. – Когда не знаешь, к чему он приведёт. Тогда – просто факт. Хорошим или плохим он становится потом.
Дёмин кивнул.
– Логично.
– Я логичный, – сказал я.
– Не только ты, – сказал Дёмин. – Огурцов тоже.
– Огурцов это придумал.
– Огурцов многое придумал.
Я кивнул. Сел рядом с ним у карты. Карта была – зимняя обстановка, по последним сводкам. Котёл в Сталинграде сжимался – окончательная ликвидация шла к концу. Где‑то там был Петров, в той самой соседней роте, в которую он вернулся утром двадцать шестого декабря. Я не получал от него вестей с тех пор. Не из‑за равнодушия – просто связь между прикомандированным капитаном‑инструктором в Бекетовке и старшим лейтенантом в Сталинграде через стандартные каналы шла бы две недели.
