– Не буду.
– Почему?
– Потому что записываются вещи, которые не помнишь. А это – помню.
Он кивнул. Даже улыбнулся – слабо.
– Хорошее объяснение.
– Спасибо.
Помолчали.
– Серёж.
– Да.
– Без меня – справляешься?
Я посмотрел на него.
– Справляюсь.
– Точно?
– Точно. Но – хуже, чем с тобой.
– Чем именно хуже?
Я думал.
– Не замечаю мелочей. Ты замечал, я отвлекался. Без тебя – мелочи проходят мимо.
– Какие мелочи?
– Какие у Воротынцева сегодня лицо. Какой у Дёмина голос. Какой ветер на улице.
– Ветер?
– Ты всегда говорил про погоду первым. Без тебя я не замечаю погоду.
Огурцов смотрел.
– Это плохо.
– Это поправимо.
– Поправимо – когда я выйду?
– Поправимо – когда я начну сам замечать.
Он подумал.
– Тогда замечай. Я и без больницы не вечный.
Я молчал.
– Сёма.
– Что.
– Ты что‑то знаешь про себя?
– Не знаю. Просто – старею. И война старит. И простуда сейчас взяла за грудь – раньше не брала так. Это значит, что я не вечный.
– Никто не вечный.
– Да. Но раньше я думал, что я. Сейчас – думаю по‑другому.
Я смотрел на него. Огурцов лежал на больничной койке, бледный, со впалыми щеками. Это было лицо человека, который только что переболел тяжело и впервые понял, что бывает по‑настоящему тяжело – не на войне, а просто так. И что война – это одно, а смерть от обычной простуды – другое, и она к тебе тоже подкрадывается, не спрашивая.
– Сёма.
– Да.
– Я заметил.
– Что?
– Что ты не вечный. Ещё под Ржевом думал. Просто – отгонял.
– Зачем отгонял?
– Чтобы не привыкать к тому, что ты можешь исчезнуть. Я живу так: пока человек рядом – он есть. Когда нет – нет. Не привыкаю заранее.
Огурцов смотрел.
– Это у тебя метод?
– Это у меня сохранение себя.
– Не лучший метод.
– Знаю. Но другого не нашёл.
Он подумал.
– Серёж. Ты не привыкай к моему отсутствию. Я ещё долго буду.
– Точно?
– У меня корова, – сказал он. – Я обещал. Я обещание держу.
– Хорошо.
– А ты – обещание держи насчёт меня. Что довезёшь.
– Держу.
Он кивнул. Закрыл глаза.
– Пойду, – сказал я.
– Иди. Завтра приходи.
– Приду.
Я вышел в коридор. В коридоре санчасти пахло хлоркой и эфиром. Татьяна Андреевна сидела за столиком в конце коридора, что‑то писала.
Я подошёл.
– Татьяна Андреевна.
– Да.
– Как он на самом деле?
– Лучше, – сказала она. – Лекарство хорошее. – Посмотрела на меня. – Спасибо вашему генералу.
– Знали?
– Сама достала бы – но получила без проблем. Это редкость.
– Не за что.
– Капитан.
– Да.
– Ваш старшина – крепкий. Но это была почти настоящая пневмония. Если бы вы не привели его сразу – могло бы быть иначе.
Я молчал.
– Я говорю это, чтобы вы знали: иногда мелочи решают. Вы заметили вовремя.
– Не я заметил. Он не вышел утром на крыльцо.
– Это всё равно вы. Заметить, что человек не вышел утром, – это не «не вы».
Я кивнул.
– Спасибо, Татьяна Андреевна.
– Не за что.
Гаранин принял меня в третий раз двадцать второго января.
Третий раз – это означало, что мы перешли границу. До второго раза каждое посещение было формальным: я приходил, мы говорили о тактике, он кивал, не возражал, но и не открывался. На третий раз он встретил меня иначе. Не у себя в штабной избе – на улице, у крыльца. Стоял с папироской, ждал.
– Капитан.
– Полковник.
– Зайдём ко мне.
Зашли. Изба была командирская, как у Корнилова, но без самовара и без чая. На столе – карта своего полка, исписанная мелкими пометками. Это была первая разница: Корнилов держал карту чистой и работал с ней в голове, Гаранин – расписывал каждую деталь.
– Садитесь.
Я сел.
– Капитан, – сказал Гаранин. – Я вам кое‑что скажу.
– Слушаю.
– Я первые две встречи с вами слушал и кивал.
– Я заметил.
– Сегодня – не буду.
Я смотрел на него.
– Хорошо.
– Не торопитесь говорить «хорошо». Я не уверен, что вам понравится.
– Тогда скажите как есть. Я слушаю.
Гаранин помолчал. Постучал пальцами по краю стола – нервный жест человека, который собирается с мыслями.
– Метод ваш – мне не подходит.
– В чём именно?
– Во всём. Я командир молодой. У меня полк, в котором две трети – необстрелянные. Если я начну учить их «думать с позиции противника» – они перестанут думать вообще. Они и так пока не уверены, в каком конце ствола вылетает пуля. Им нужна не философия, им нужна школа: куда смотреть, куда стрелять, куда бежать.
Я слушал.
– Я вам скажу больше, – продолжил Гаранин. – Я вижу, что у Корнилова работает. И у Безуглова работает. Но у них – другие люди. Корнилов – старый кадровый, у него и сержанты с двадцатых годов. Безуглов – финская, опытный. У меня – молодые, и я сам молодой. Ваша схема для нас – слишком тонкая. Нам нужно толстое.
– Что вы называете «толстым»?
– Простые правила. Не «думать с позиции противника», а «при таком сигнале делай вот это». Готовые действия. Мысль – потом, когда выживут.
Я думал.
Гаранин говорил то, что думал, – это уже было прорывом. До этого он либо кивал, либо отмалчивался. Сейчас – спорил по делу. И спор был не пустой: в нём была правда. Молодой полк, молодой командир, метод требует подготовленности, которой у них нет.
– Полковник.
– Да.
– Вы правы.
Он посмотрел на меня. Не ожидал.
– Что?
– Вы правы. Метод в полной форме у вас не пойдёт. Не сейчас.
– А когда?
– Когда у вас бойцы перестанут бояться выстрела. Это – три месяца, если повезёт. Без везения – полгода.
– У меня нет полгода. У меня есть месяц.
– Знаю. Поэтому – не полная форма. Усечённая.
– Это что?
Я думал. Это был хороший вопрос. Я никогда не разбирал метод на «полную» и «усечённую» формы. Сейчас – пришлось. И я понял, что разбирать – это и было то, чего я раньше не делал.
– Полковник, – сказал я. – Дайте мне час. Потом вернусь.
– Куда уйдёте?
– К Дёмину. Подумаем вместе.
– Хорошо.
Я вышел.
Дёмина нашёл у овражка – он гонял там пулемётный расчёт по новой схеме. Увидел меня, дал команду «продолжай» сержанту, отошёл.
– Что?
Я рассказал.
Дёмин слушал – не торопил. Когда я закончил, он подумал минуту.
– Гаранин прав, – сказал он. – Я и сам думал об этом, не говорил.
– Почему не говорил?
– Не моё было. Ты с ним работал. Я не лез.
– Лезь следующий раз.
– Хорошо.
– Что предложишь?
Дёмин думал.
– Раздели метод, – сказал он. – На две части. Одна – для тех, кто умеет думать. Они получают полный метод. Вторая – для тех, кто пока не умеет. Они получают правила.
– Правила?
– Готовые действия для типовых ситуаций. «Если видишь огневую точку – обходи слева». «Если сосед справа открыл огонь – не вступай раньше, отрабатывай свой сектор». Это правила. Они – частный случай метода. Но не требуют, чтобы боец думал. Боец просто следует.
– Это сужает свободу.
– Сужает. Но даёт выживаемость.
Я думал.
– А когда они выживут – учим думать.
– Точно. Не наоборот.
– Это эволюция.
– Это эволюция.
Я кивнул. Дёмин снова попадал в самое существо. Он видел структуру, которую я в спешке проскочил.
– Спасибо.
– Не за что.
Я вернулся к Гаранину.
– Полковник.
– Да.
– Дёмин предложил.
– Слушаю.
Я объяснил. Гаранин слушал внимательно – не как раньше, кивая для вежливости. Слушал так, как слушают, когда понимают, что им предлагают то, что нужно.
– То есть мне – правила, – сказал он.
– Вам – правила сейчас. Через три месяца – постепенный переход к методу. Тех, кто покажет себя в первых боях, – на полный метод. Остальных – пока на правилах.
