— Сиди, — сказал я Кате. — Я сам. Всё-таки мы с ним не скоро увидимся.
Димка стоял в кроватке, держась обеими руками за прутья, и смотрел на меня очень серьёзно, будто и в самом деле понимал, что происходит нечто особенное. Увидев меня, он оживился, протянул навстречу руку и издал звук, который у маленьких детей заменяет и приветствие, и приказ немедленно взять их на руки.
Я взял.
Он здорово подрос. Уже совсем не тот крошечный человечек, которого я когда-то боялся лишний раз неловко повернуть. За последние месяцы он вытянулся, окреп, стал живее, упрямее, смотрел на мир более осмысленно.
Вернувшись с ним на кухню, я уселся за стол, а он тут же полез мне за ворот рубашки, потом заинтересовался пуговицей, потом часами. Такая его активность означала, что он хочет играть, но время поджимало, и я не мог при всём желании удовлетворить этот его запрос.
Машина должна была подойти с минуты на минуту, поэтому я встал. Катя тоже поднялась. Ненадолго мы просто стояли и молча смотрели друг другу в глаза. Говорить что-либо в такие минуты у меня всегда плохо получалось. Да и нужно ли это, «говорить»? Всё главное я уже и так давно сказал.
— Ну, — тихо проговорила Катя, забирая у меня Димку. — Пора, наверное.
— Пора, — ответил я.
Я поцеловал её, затем чмокнул Димку в макушку. Подумал и обнял их. С минуту мы постояли так, не двигаясь. Даже Димка притих, поддавшись атмосфере.
Мы вышли в комнату, где я оставил сумку. Катя опустила Димку на пол и снова подошла ко мне, крепко обняла.
Ещё раз поцеловав её, я взял сумку и шагнул в коридор. Но тут за спиной послышался короткий звук — не то смешок, не то вскрик. Я резко обернулся и обомлел.
Димка стоял сам.
Одной рукой он едва касался края стула. Затем он отпустил его и, покачнувшись, шагнул ко мне. Потом ещё раз. Неловко, широко ставя ноги, неуверенно, как и положено маленькому человеку, который только-только начал осваивать такую сложную штуку, как самостоятельная ходьба.
Я встал столбом на месте, наблюдая за ним. Это были первые шаги моего ребёнка, которые я увидел. Момент с дочкой я упустил — находился тогда на МКС. И это оказалось волнительнее, чем я ожидал.
Катя тоже не шевелилась, зажав рот ладонями, и смотрела во все глаза то на меня, то на сына.
Димка сделал ещё один неловкий шаг, покачнулся, поднял голову и проговорил довольно чётко, протягивая в мою сторону руки:
— Па-па.
Признаюсь, в этот момент у меня внутри всё оборвалось и защемило сердце. Мужики не плачут, да. Но в этот момент я готов был разрыдаться, как девчонка. Несколько раз моргнув, я сглотнул вставший в горле тугой ком.
Димка снова пошатнулся, и я успел подхватить его прежде, чем он плюхнулся на пол. Прижал к себе и только тогда понял, что сам дышу через раз.
— Серёжа, — тихо выдохнула Катя.
Я посмотрел на неё. Она улыбалась, но глаза у неё блестели от слёз. И пойди разбери: от одной лишь радости или там ещё что-то есть.
— Папа скоро вернётся, сын, — проговорил я в макушку Димки. — Заметить не успеешь. А ты давай, пока меня нет, присмотри за мамкой.
Чмокнув его ещё раз, я встал на ноги, подхватил сумку и уже не оглядываясь вышел из комнаты, а затем из квартиры.
Наверное, со стороны это было похоже на бегство. Наверное, оно это и было. Потому что на краткий миг я был готов бросить всё к чёртовой матери и остаться здесь: с сыном и женой.
На улицу я выходил в смешанных чувствах после всего случившегося.
Но рефлексировать долго мне не дали. Я встретился с нашей командой, пошли разговоры о перелёте, как доберёмся, как начнём обживаться. И вскоре мои мысли полностью переключились на рабочий лад.
Дорога до аэродрома, а потом и до Байконура прошла без приключений. И слава богу. После последних недель мне уже начинало казаться, что любая дорога просто обязана закончиться какой-нибудь дрянью. А этим добром я был сыт по горло. Хотелось для разнообразия поменьше приключений и чтобы всё шло так, как задумано.
Степь встретила нас сухими порывами ветра. Воздух здесь был пыльный, горячий, с запахом полыни. Он здесь был совсем не такой, как под Москвой или в ней самой. Пах особенно. Этот запах я помню очень хорошо ещё по прошлой жизни.
Я вышел из автобуса, поправил сумку на плече и посмотрел на высокое небо. Почему-то мне всегда казалось, что в степи небо как будто дальше, чем где бы то ни было.
Опустив взгляд, посмотрел на растрескавшуюся от зноя землю с редкой, выгоревшей на солнце травой. Потом обвёл взглядом бесконечный простор, который поначалу кажется пустынным, но со временем привыкаешь к этому и начинаешь дышать полной грудью.
По опыту знаю, что потом придётся первое время сложно, когда вернусь в Москву. Все эти дома, многоэтажки, шумные улицы будут незримо давить, душить. Появится ощущение, будто ты в тесном, замкнутом пространстве.
В прошлой жизни я уже бывал здесь, но тот Байконур, который я помнил, и этот всё же отличались в мелочах.
Сейчас здесь всё было моложе, что ли. Если так можно выразиться. Меньше привычного мне обжитого лоска.
Байконур, который я вижу прямо сейчас перед собой, напоминал не город или привычную базу, а огромный рабочий комплекс, выросший посреди степи ради одной-единственной задачи.
Сборочные корпуса и служебные постройки вокруг старых площадок, которые существовали ещё с пятидесятых, рядом тянулись жилые зоны и дома для специалистов, но всё это было продолжением космодрома.
Здесь даже местные с домашним скотом ходят. Вот прямо сейчас мужик идёт себе спокойно и гонит двух коров.
Но придаваться ностальгии и любоваться красотами времени не было. Нас быстро ввели в курс дел и показали дом, где мы будем жить всё то время, пока находимся здесь.
Жилые комнаты были без роскоши, но чистые. Кровать, тумбочка, стол, шкаф, умывальник. Кондиционеров, разумеется, никаких ещё нет. Зато окна завешены плотнее обычного, чтобы не так тянуло жаром. Собственно, большего нам и не нужно было, чай не на курорт в Кисловодск приехали.
Но я знал из книг и статей будущего, что в советский период рядом с космонавтским жилым сектором на семнадцатой площадке в действительности держали и гостиницу для высокого начальства и прессы. И условия там были получше, чем у нас. Так что разделение по быту здесь было вполне естественным и понятным.
Первый день на Байконуре прошёл немного скомканно и слишком быстро, чтобы мы успели привыкнуть. В основном нас ждали медики, короткие уточнения, инструкции по передвижениям по территории.
Здесь вообще всё было устроено иначе, чем в Звёздном, который я к этому времени привык уже считать домом. Там при всей строгости оставалось ощущение уюта. Место, где человек живёт и работает.
Здесь же всё вертелось вокруг старта. Байконур не подстраивался под человека. Это человек подстраивался под него.
К вечеру нас повезли в монтажно-испытательный корпус.
Уже на подходе я почувствовал то особое внутреннее состояние, которое словами объяснить трудно. Что-то сродни зрелому восторгу, который приходит, когда ты слишком много знаешь о технике, чтобы смотреть на неё как мальчишка, но ещё не настолько зачерствел, чтобы воспринимать её просто как груду железа.
И вот наконец я увидел то, что должно будет унести нас с Земли на Луну. У меня даже дух перехватило от этого величественного зрелища. Конечно же, я говорю о Н-1. Я стоял и смотрел как заворожённый.
И никакие схемы или макеты в учебных классах не могли передать того впечатления, которое она производила вблизи.
Впечатляла не только высота, хотя и этого хватало с лихвой, чтобы оценить масштаб задумки.
Рядом с ней всё остальное как-то сразу померкло, стало маленьким и незначительным, хотя это было далеко не так.
Люди, леса, прочая техника, тележки — всё это выглядело мелочью, обступившей что-то настолько крупное, что глаз поначалу отказывался умещать картинку в единое целое.
Я даже не сразу заметил, как ко мне подошёл Королёв. Он встал рядом, тоже посмотрел на ракету и, помолчав, спросил:
