— Красавица, правда?
Я молча кивнул.
Что тут ещё скажешь? Да, красавица.
— Сколько раз её ни вижу, — проговорил Сергей Павлович, не отрывая взгляда от корпуса, — и всё равно каждый раз как первый.
— Понимаю, — сказал я.
И это было правдой.
Он усмехнулся, чуть устало, но с явным удовольствием.
— Ладно, насмотритесь ещё, — сказал он. — У вас с ней впереди долгая «беседа».
После этого он двинулся дальше по своим делам, а я ещё на несколько секунд задержался на месте.
Если честно, меня знатно пробрало от масштаба. Там, в будущем, это ощущалось не так грандиозно, как сейчас. Не знаю почему. Возможно, в будущем люди пресытились. Они привыкли видеть разные чудеса, в том числе и технические.
Здесь же всё ощущалось иначе. Люди буквально своими руками и мозгами творили историю, протаптывали для нас дорожку того прогресса, к которому мы потом привыкнем и будем воспринимать как обыденность.
И быть частью этого сейчас… В общем, это здорово будоражило нервишки, вызывало азарт, заставляло двигаться, желать что-то сделать ещё, быть причастным к этому огромному организму, который неутомимо трудился ради идеи, страны и людей.
На следующий день мы приступили к работе. До старта оставались считаные дни. Формально времени на подготовку хватало, но по внутренним ощущениям — его уже не было совсем.
Пуск назначили на тринадцатое июля.
С этого момента всё вокруг завертелось в бешеном ритме. Мы вроде бы всё время были чем-то заняты, но при этом с каждым днём становилось всё яснее: ничего принципиально нового уже не будет. Всё главное или готово, или уже не будет готово к старту.
Вечером перед стартом нас рано отправили на боковую. Как-никак, а подъём нас ждал ранний, а потом долгая дорога к Луне. Но, разумеется, никто из нас сразу не уснул. Мы лежали каждый на своей койке и смотрели в потолок, закинув руки за голову.
Комната тонула в полумраке. Где-то в углу на тумбочке тикали часы. За окном шумел ветер, а по коридору ходили туда-сюда люди, которым не дано будет уснуть этой ночью.
Какое-то время мы молчали. Потом Юрий Алексеевич тихо хмыкнул.
— Чего? — спросил я, повернув голову в темноту. Туда, где должен был лежать Юрий Алексеевич.
— Да так, — отозвался он. — Не верится.
— Что именно? — это уже подал голос Волынов.
Гагарин помолчал, потом сказал:
— Что я и правда снова полечу.
Мы снова замолчали.
Я понимал, о чём он говорит, лучше, наверное, чем кто бы то ни было. Для него это была не просто новая экспедиция. Для него это был возврат туда, куда он всё это время рвался после первого полёта.
Он слишком долго оставался человеком, который однажды побывал в космосе, варился в этой среде, но которого держали рядом с ней как символ, живую легенду для всего мира.
— Всё это время, — продолжил он уже совсем тихо, — я мечтал снова увидеть Землю со стороны. Хоть одним глазком.
Я вздохнул.
Волынов тоже.
Ну да, это я тоже понимал. Как ни крути, а стоит человеку хоть раз увидеть это, и потом он уже никогда не забудет ни того, какова планета с той стороны, ни тишины космоса.
Дверь вдруг со скрипом открылась, на пол лёг прямоугольник света, и в проёме показались Королёв с отцом.
— Вы как дети малые, ей-богу, — проворчал Сергей Павлович, хотя по голосу было слышно, что он скорее журит для порядка, чем сердится. — Всё. Отбой. Завтра важный день.
— Уже сегодня, — поправил его отец, глянув на часы.
— Тем более, — сказал Королёв. — Ночь на дворе. Всем спать.
Он посмотрел на нас по очереди, задержался взглядом на Гагарине, потом на мне, затем на Волынове. Погрозил нам пальцем и, не добавляя ничего больше, вышел. Отец задержался у двери на секунду дольше, будто хотел что-то сказать, но тоже промолчал и ушёл следом.
Мы ещё немного полежали в темноте. Потом комната окончательно погрузилась в сонную тишину.
Утро старта всегда приходит как-то слишком быстро. По крайней мере, у меня всегда так. Это утро не стало исключением.
Нас подняли затемно. Всё вокруг бурлило жизнью, будто никто и не спал. Полагаю, для многих это так и было.
Мы умылись, привели себя в порядок и пошли на завтрак.
За завтраком атмосфера была особенная. На нас смотрели как на людей, которые вот-вот сделают нечто выдающееся и героическое. И одновременно с этим — как на покойников.
Впрочем, справедливы оба варианта. Мы и правда сделаем то, чего до нас никто не делал. Но так же мы можем и не вернуться. В космонавтике это всегда витает где-то рядом. Всегда звучат красивые слова про героев, и вместе с тем есть понимание, что каждый старт — это риск. А сейчас к тому же не просто очередной выход на орбиту. Тут Луна.
Говорили за завтраком мало. Да почти не говорили вовсе.
Кто-то ел через силу, кто-то, наоборот, сосредоточенно и вдумчиво жевал. Гагарин пару раз переглянулся со мной. Волынов и вовсе, казалось, мысленно был где-то не здесь.
Я же всё время ловил себя на том, что внутри будто две разные личности ведут диалог. Одна настроена на совершенно рабочий лад. Уверенная, спокойная, последовательная и собранная. А вот вторая… сидит где-то глубоко внутри и зудит противно: ну что, ты действительно готов? Благо первая личность во мне была сильнее, поэтому вскоре вторая умолкла.
После завтрака я вспомнил об одной важной вещи, которую не хотел упускать. Мало ли как там дела обернутся. Поэтому нужно ловить момент здесь и сейчас.
В гостинице космонавтов на семнадцатой площадке, там, где до нас ночевали и готовились перед пуском наши предшественники, примерно с зимы этого года появилась одна традиция, которую запустил Шаталов. Уезжая на старт, космонавты оставляли автографы на двери своей комнаты.
Я взял фломастер, вышел в коридор и остановился у двери. На светлой краске уже были чужие подписи — неровные, торопливые, уверенные, размашистые, всякие. На секунду задержал руку, а потом вывел свою фамилию с датой.
Когда я закончил, Юрий Алексеевич уже ждал меня.
— Отметился? — спросил он.
— А как же, — улыбнулся я.
— Правильно, — кивнул он. — Традиции нельзя нарушать, особенно когда они такие молодые, как в нашем деле.
Я усмехнулся.
Традиции на Байконуре вещь особенная. Кто-то мог бы посчитать их обычным суеверием, но здесь это являлось обязательной частью дороги.
Есть вещи, которые в нашей профессии подчинены не строгой логике, а вот этому странному, отчасти мистическому. Пусть так, главное — людям легче, и оно работает, как это ни странно.
— Ничего, ничего, — проговорил я. — Всё ещё впереди, и в будущем они наверняка сохранятся.
После этого нас начали одевать в скафандры.
Эту часть мы знали на зубок: помощь техников, короткие команды, подгонка, проверки. Последние вопросы врачей. Всё это было нами отработано много раз ещё до Байконура. Вот только теперь за всей этой вознёй стоял реальный выход к ракете, а не тренировка.
Когда нас вывели к автобусу, солнце уже взошло.
У автобуса всё прошло быстро, деловито и с шуточками. Мы поехали, но вскоре автобус начал замедлять скорость. Один ритуал никак нельзя было обойти стороной.
Юрий Алексеевич первым хмыкнул, когда автобус остановили в нужном месте.
Он когда-то перед своим стартом помочился на колесо автобуса, потому что по-другому не получалось, и с тех пор это повторяли почти все мужчины-космонавты.
Вот и сейчас мы вышли и справили малую нужду на колесо, а затем, перешучиваясь, вернулись в салон.
Автобус шёл ровно. За окном мелькала степь, площадки, техника, бетон, башни. Всё то огромное хозяйство, которое обычно скрыто от людских глаз, когда смотришь на старт потом — в хронике или по телевизору. А на деле за каждой ракетой всегда стоит целый город из железа и людей.
Когда впереди наконец показалась пусковая, я даже дышать стал чуть реже.
Мы вышли из автобуса.
Жара ударила по нам сразу и немилосердно. Бетон раскалился, и от него шло тепло. Ветер гонял по площадке пыль.
