Я шагнул ближе, взгляд скользнул по светлому корпусу, по металлическим швам, по панелям, по клёпке, по стыкам. Всё это было передовой техникой своего времени, вершиной того, что страна могла собрать, придумать и заставить работать на сегодняшний день.
Но, если быть откровенным, выглядело оно не шибко надёжно, если сравнивать всё то, с чем я работал в прошлой жизни. Достаточно вспомнить, на чём летал в космос Гагарин, чтобы понять, о чём я сейчас.
Конечно, Н-1 — это не «Восток-1», но сильно лучше за эти годы не стало. Хоть и виден прогресс невооружённым взглядом.
Смотрю и понимаю, что человек полетит в космос в штуке, где повсюду болты, панели, швы, металл и постоянная вибрация. А тут ещё не какой-то абстрактный человек, а мы.
Но это результат труда тысяч людей. И если они говорят, что она полетит, значит, полетит. А риск… Риск был всегда. Без него космос не покорить.
Дальше был подъём, последние слова на площадке, люк, кабина…
Мы сели каждый на своё место. Внутри было тесно.
Я устроился в кресле и пробежался взглядом по панели перед собой. Всё знакомо, хоть глаза закрывай, а всё равно руки нажмут нужное.
Связь ожила. Начались переговоры. ЦУП заговорил сухими, знакомыми фразами, как и положено в таком деле. Ответы мы давали такие же.
В первое время всё шло по графику, а потом я вдруг понял, что что-то не так. Голоса людей едва заметно изменились. Мы начали выходить из графика.
Мы ждали, переглядываясь, но не теряя самообладания. Гагарин проверил связь, Волынов сверил показания приборов. Я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы снять напряжение.
— Всё в порядке, — сказал Юрий Алексеевич по внутренней связи. — Это штатная задержка. Просто ждём команды.
Сначала говорили, что задержка техническая и небольшая. Потом просто просили оставаться на местах. Потом ещё что-то проверяли по линии стартового комплекса.
Я покосился на Юрия Алексеевича он снова обратился к нам по внутренней связи:
— Кажется, что-то не так.
— Похоже на то, — ответил я.
— Ждём.
Ну мы и ждали. И, надо заметить, довольно долго.
В тесной кабине в такие минуты ощущаешь себя как шпротина в банке. С одной стороны, вроде бы ничего не происходит. Ты сидишь, пристёгнутый, в скафандре, на своём месте.
С другой стороны, тело постепенно начинает уставать просто от того, что ты сидишь. Спина ноет. Плечи затекают. Воздух внутри кажется суше обычного. Пить толком нельзя. Шевельнуться лишний раз тоже некуда.
А главное, неизвестность давит на мозги. Когда старт задерживается на несколько минут, это одно. Когда на десятки минут и дальше, начинаешь нервничать.
Мы уже даже не шутили — просто устали. Сидели и пялились прямо перед собой, ждали, что нам скажет ЦУП.
Наконец связь ожила.
— «Рубин», я «Заря». Подтвердите готовность экипажа.
Юрий Алексеевич ответил без паузы:
— «Заря», я «Рубин». Экипаж к пуску готов.
— Ну наконец-то, — негромко сказал Гагарин по внутренней связи.
— Не сглазь, — буркнул Волынов.
Я ещё раз пробежался взглядом по приборам. Руки сами начали действовать.
С земли снова понеслись уверенные команды:
— «Рубин», контроль герметичности.
— Есть контроль герметичности, — отозвался Гагарин.
— «Рубин», готовность по бортовым системам.
— Готовность подтверждаю, — ответил он.
Следом пошёл отсчёт. Я слышал только голоса в наушниках, сухой шум вентиляции и своё дыхание.
— … девяносто секунд.
Юрий Алексеевич чуть шевельнул пальцами на подлокотнике.
— Держим.
— Держим, — отозвался Волынов.
Я сглотнул и моргнул, потому что некоторое время смотрел в одну точку.
— … шестьдесят.
Вот оно. Не верится, что мы и правда сейчас отправимся. Столько всего прошло, столько пережито, а сейчас оглядываешься назад и кажется, что начало пути было только недавно, пару месяцев назад.
— … пятьдесят.
— «Рубин», внимание. Переход на стартовую готовность.
— Есть стартовая готовность, — спокойно подтвердил Гагарин.
И именно в этот момент связь оборвалась.
Мы несколько секунд непонимающе пялились прямо перед собой, потом посмотрели друг на друга.
В наушниках снова щёлкнуло, кто-то на земле заговорил сразу на полтона выше, и тот же голос, что ещё секунду назад вёл нас к старту, жёстко произнёс:
— Стоп отсчёт. Повторяю: стоп отсчёт.
В кабине стало очень тихо. Если бы здесь были мухи, то они звучали бы как реактивный самолёт, такая стояла тишина.
Юрий Алексеевич выдохнул и как-то очень спокойно спросил:
— «Заря», я «Рубин». Причина остановки?
Пауза длилась всего несколько секунд. Но за это время я успел почувствовать, как всё внутри медленно и очень нехорошо скручивается.
Потом с земли ответили:
— «Рубин», старт откладывается. Экипажу сохранять готовность. Дальнейшие указания последуют позже.
И на этом всё.
Я закрыл глаза и медленно выдохнул.
— Вот тебе и «поехали», — проговорил Юрий Алексеевич вполголоса.
Мы с Волыновым хмуро переглянулись. Так себе знак перед полётом.
Глава 21
И на этом всё.
Несколько секунд мы сидели молча, будто надеялись, что сейчас связь снова оживёт и кто-то с земли спокойно, чуть устало скажет: ошибка, продолжаем отсчёт. Но в наушниках было тихо.
Первым молчание нарушил Юрий Алексеевич.
— «Заря», я «Рубин». Причина остановки?
Ответили нам с задержкой. Сначала в наушниках что-то треснуло, потом кто-то бросил неразборчивую короткую фразу, следом снова последовала пауза, и только после этого знакомый голос проговорил:
— «Рубин», я «Заря». Идёт проверка по наземному комплексу. Экипажу сохранять готовность. Повторяю: сохранять готовность.
Я переглянулся с Гагариным.
Он ничего не сказал, только едва заметно качнул головой.
Ну да, конечно. Сохранять готовность. Хорошая формулировка, удобная. Особенно, когда сам ещё толком не понимаешь, стартуем мы или уже нет.
— Понял вас, «Заря», — отозвался Юрий Алексеевич. — Экипаж готовность сохраняет.
Связь опять смолкла.
— И что это было? — спросил я по внутренней связи.
— Пока ничего хорошего, — сказал Волынов.
Он сидел почти неподвижно, как и до остановки, но по голосу было понятно, что ему всё это нравится не больше нашего.
— Не дёргайтесь раньше времени, — проговорил Гагарин. — Сейчас разберутся.
Легко сказать.
В кабине время перед стартом и без того течёт медленно, а уж когда тебя срывают с последних секунд перед пуском — и подавно. Организм приготовился к полёту, настроился на работу, все лишние мысли отвалились. И вдруг — стоп. И непонятно, что будет дальше: просто ждать или всё-таки полетим.
В первые минуты после остановки отсчёта ещё теплилась надежда, что сейчас действительно быстро разберутся. На старте всякое бывает. Где-то задержка, где-то датчик решил покапризничать, где-то с линии пришла не та информация.
Но, когда ожидание затянулось, стало ясно, что неприятность серьёзнее, чем я предполагал.
Минут через пятнадцать связь ожила снова.
— «Рубин», я «Заря». По стартовому комплексу зафиксирован отказ привода агрегата обслуживания. Идёт уточнение состояния. Пуск откладывается на три часа. Экипажу сохранять готовность.
Ну теперь стало хоть что-то понятно.
Проблемы с башней обслуживания. То есть проблема не с самой ракетой, а с наземкой.
Я быстро переглянулся с Гагариным. По его лицу мало что можно было прочитать, слишком уж хорошо он умел держать себя в руках в критические минуты.
— Принял, «Заря», — ответил он. — Экипаж готовность сохраняет.
— Три часа, — негромко сказал Волынов.
— Это если повезёт, — добавил я.
Юрий Алексеевич на секунду прикрыл глаза, потом снова открыл их и проговорил уже нам двоим:
— Не дёргаемся раньше времени. Если уложатся — улетим сегодня.
Пока не скажут что-то определённое, командир вообще не имеет права поддаваться на наши настроения. Даже если сам думает примерно то же самое. Поэтому я его всецело понимал в этот момент.
