Рацион у нас был разнообразный, на этом не экономили и кормили хорошо. Часть продукции шла в тюбиках, часть — в мягких пакетах. Мясные и овощные смеси, творожные, напитки и далее по списку. Меню сбалансировано и выверено до мелочей.
После очередной проверки и связи с ЦУПом у нас на несколько минут стало тихо, но вдруг Гагарин хмыкнул и сказал:
— Кстати, журналисты всё допытывались, как в космосе в туалет ходят. Прямо жизни им без этого не было.
— Ага, один из самых частых вопросов был, — отозвался я. — Животрепещущий, я бы сказал.
Волынов коротко усмехнулся.
Разговор этот возник неспроста. Как раз сейчас мы готовили сброс отходов.
В целом никакого секрета здесь не было. С жидкими отходами на лунных кораблях всё решалось через штатную систему сброса. У нас был специальный мочеприёмник с герметичным клапаном и накопительным баком. После использования содержимое под давлением выводилось за борт через дренажную систему. С остальным справлялись специальные герметичные пакеты. Занятие, мягко говоря, не поэтичное. Но без него никуда.
Пошёл сброс.
Тихо щёлкнуло, и за иллюминатором в черноте космоса потянулось искрящееся облачко. Сначала мелкое, потом оно растянулось, разошлось веером и заиграло в солнечном свете.
— А красиво полетело, — заметил я.
Юрий Алексеевич повернул голову, несколько секунд смотрел, потом фыркнул:
— Вот ведь, прости господи. Земля вон какая красивая, хоть картину пиши. А ты любуешься летающей мочой.
— Между прочим, — вздёрнул я указательный палец, — тоже часть космонавтики.
— И очень, я бы сказал, жизненная часть, — поддержал меня Волынов.
А за иллюминатором и правда было красиво. Маленькие сверкающие капли медленно разлетались в стороны, словно россыпь бриллиантов, ловили солнечный свет и вспыхивали на мгновение. За ними, в глубине черноты, висела Земля — огромная, яркая, живая. Голубые океаны, извилистые реки, белые завитки облаков, коричневые массивы континентов… Она казалась такой хрупкой и беззащитной в этой бесконечной пустоте. Можно было любоваться этим видом бесконечно, если бы не напоминание о том, что именно мы сейчас оставили за бортом.
Я фыркнул.
Волынов хмыкнул и добавил:
— Вот так и напишем потом в мемуарах: любовались прекрасным видом. А на деле это была санитарная операция.
— Не порть момент, — отмахнулся я.
— А чего его портить? — спокойно заметил он. — Космос от правды хуже не станет.
Это да.
Вид на Землю за эти дни менялся много раз. Плавно, неторопливо. Сначала она занимала весь вид в иллюминаторе. Но по мере отдаления менялся и вид. Если смотреть на неё всё время, кажется, что почти ничего не происходит. Но стоило отвлечься на несколько часов, снова поднять взгляд — и она заметно меняется: ракурс, размер. И каждый раз вид был впечатляющий.
Спали мы эти дни по очереди, по прописанному графику. Но в реальности он часто сбивался. В невесомости нет привычного ощущения усталости, нет тяжести в теле, которая на Земле клонит в сон.
Иногда казалось, что только закрыл глаза — а уже пора вставать. А бывало, что часы тянутся бесконечно, и ты просто лежишь, привязанный к креслу, смотришь в темноту и слушаешь мерное гудение вентиляторов.
Любой, кто скажет, что в таком полёте человек спит как младенец, либо врёт, либо никогда сам не был на этом месте. Поэтому, да, порой график сна летел к чертям. Но и к этому мы приспособились.
Земля всё это время была на связи, но по мере приближения к Луне в каждом сеансе всё отчётливее ощущалось, что скоро мы останемся без неё на время.
До Луны мы летели чуть больше трёх суток. Не скажу, что это время тянулось бесконечно, но и быстро оно не пролетело.
По дороге мы сделали коррекцию, потом ещё раз сверили траекторию, уточнили время тормозного импульса перед выходом на лунную орбиту. Земля к этому моменту уже заметно уменьшилась. Луна, наоборот, медленно, но упрямо росла в иллюминаторе.
А затем у нас пошла подготовка к тормозному манёвру и входу в лунную орбиту.
— «Заря», я «Рубин», — проговорил Юрий Алексеевич, когда подошло время очередного сеанса. — Идём по расчётной. До точки торможения… — он глянул на данные, — чуть больше тысячи двухсот километров. Подтвердите параметры.
ЦУП ответил с заметной задержкой, эхо голоса оператора доносилось с опозданием, а потом связь вовсе пропала на минуту — помехи из-за расстояния. Когда сигнал вернулся, голос оператора звучал глухо:
— «Рубин», повторите данные. Повторяю: повторите данные.
— Понял вас, «Заря», — отозвался Гагарин и повторил данные.
После этого он чуть повернул голову к иллюминатору и тихо проговорил, уже не в микрофон:
— Ну здравствуй.
Я не стал уточнять, к кому именно он обращается. И без этого было понятно. Я тоже посмотрел в иллюминатор.
Сначала Луна показалась узкой, серой дугой. Почти как лезвие. Тонкий, резкий серп без земной округлости. Потом она подросла ещё немного, и в этот момент солнце начало уходить. Не так, как это обычно бывает на Земле. Здесь всё происходило иначе.
Если кто-то ночевал высоко в горах, то может представить себе нечто подобное. Я говорю о тех моментах, когда останавливаешься на ночёвку, разбиваешь лагерь, ужинаешь. Вокруг светло, а потом резко, будто по щелчку, выключают свет — и вот уже вокруг ночь. Нет вот этого сумеречного плавного перехода.
Вот и сейчас случилось так же, но во много раз мощнее, контрастнее, быстрее. Как и предупреждали на инструктаже, тень накрыла нас мгновенно, словно кто-то резко опустил гигантский чёрный занавес. Ни сумерек, ни плавных полутонов — только что был ослепительный солнечный свет, и вот уже абсолютная, первозданная тьма космоса.
Луна оказалась между нами и солнцем. Вокруг сразу стало темно. По-настоящему темно. Связь с ЦУПом оборвалась, и навалилась тишина.
Никакая ночь с этим не сравнится. Потому что там всё равно присутствует свет. А здесь будто бы кто-то взял и одним движением выдернул из выключателя шнур, отрезав всю планету от солнца.
Мы входили в лунную тень, и от этого внутри восторг и волнение сплелись в единый узел. Непередаваемые ощущения. Подобное я испытывал только во время первого своего выхода в космос.
Несколько секунд за иллюминатором ничего нельзя было разобрать. Только воображение дорисовывало слабые очертания чего-то огромного где-то рядом. А потом…
Бах!
Будто кто-то щёлкнул рубильником.
Свет ударил по глазам резко, без перехода. Ещё миг назад была густая тьма, и вдруг — Луна. Вся сразу. Серая. Изрытая кратерами. Такая близкая, что у меня внутри всё ёкнуло от неверия.
— А вот и она, — выдохнул я.
— Угу, — отозвался Волынов, не отрывая взгляда от картинки перед нами. — Я скажу банальщину, но этот вид поистине неземной.
И действительно. Пока смотришь на Луну с Земли, она кажется почти гладкой. Ну пятна, ну моря, ну круглый диск в небе. Здесь же перед глазами лежал совсем другой мир. Изломанный, перекошенный, весь в шрамах и провалах.
Светлые гребни, освещённые солнцем, сияли так ярко, что даже через светофильтр шлема глазам было больно задерживаться на них. Они казались раскалёнными, почти расплавленными, как металл. А рядом, в считаных метрах, лежали тени — абсолютно чёрные, без полутонов, глубокие, как космические пропасти. Без атмосферы здесь не было смягчающего рассеяния света: либо слепящее сияние, либо абсолютная тьма. Третьего здесь вообще не существовало.
А потом мы поднялись выше, и в иллюминаторе появилась Земля.
Не сразу. Сначала был виден только край света, потом знакомый голубоватый отблеск, а потом она поднялась целиком — маленькая, яркая, удивительно живая на фоне всей этой каменной, мёртвой серости.
Я даже дышать стал тише и реже — Земля восходит.
Потому что одно дело — улететь от Земли. И совсем другое — увидеть её отсюда, рядом с Луной. Маленькую. Голубую. Такую далёкую, но такую родную.
— «Заря», я «Рубин», — сказал Гагарин в микрофон, и голос его прозвучал чуть глуше, чем обычно. — Вышли к Луне. Поверхность наблюдаем. Землю видим.
