Что ж… А куда деваться?
Я перевёл взгляд на поверхность. Под нами проносился очень сложный рельеф. Ошибиться проще простого. Да и посадочка, чую, ждёт нас жёсткая.
Реакция автоматики на команды стала жёстче, движения теперь были не такими плавными.
— Запас на зависание уходит, — сказал я. — Если ещё раз просядет, садиться будем абы как и с такой-то матерью.
— Понял, — коротко ответил Гагарин.
Он уже держал руки так, будто был в одном шаге от принятия решения перевести модуль на ручной режим.
Но нет. При всех наших тренировках на Земле у него нет нужного опыта. А у меня он есть. И во время тренировок я показывал лучшие результаты из всего отряда.
— У меня предложение, — решился я. — Я возьму управление на себя. На тренажёрах я отрабатывал эту процедуру десятки раз. Мы моделировали отказы автоматики, и в половине случаев посадка завершалась только ручным управлением. У меня был лучший результат в отряде по точности посадки в ручном режиме.
Я смотрел на Гагарина и ждал его команды. Он посмотрел мне в глаза, потом медленно отпустил штурвал:
— Хорошо. Действуй.
— «Заря», я «Рубин», — чётко произнёс я в микрофон. — Перехожу на ручное управление. Подтверждаю: управление беру на себя. Гагарин — второй пилот, контроль параметров.
ЦУП ответил после ощутимой паузы:
— «Рубин», подтверждаю. Удачи.
Теперь все решения принимались за секунды. Я быстро переводил взгляд с приборов на поверхность и обратно. В прицеле был виден неровный ландшафт: справа гребень и тень, слева — россыпь мелких кратеров. В голове молниеносно просчитывал траекторию: чуть ниже, левее, уходим от опасного склона.
— Давление опять просело, — сказал Юрий Алексеевич. — Ещё ниже.
— «Заря», я «Рубин». Давление наддува продолжает падать. Повторяю: продолжает падать.
— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Снижение завершать. Повторяю: завершать снижение.
Можно подумать, у нас был другой вариант в данной ситуации.
Модуль шёл ниже. Поверхность стремительно приближалась. Запаса по времени на идеальный выбор точки уже не было. Теперь задача была простой: найти место хотя бы без крупного рельефа и сесть, пока блок Д ещё держится.
Левее ещё немного. Вот здесь ровнее. Я довернул ещё раз.
— Высота… — начал Гагарин и назвал значение.
Я коротко кивнул.
С Земли что-то говорили, но сейчас их голос шёл уже фоном. Главное сейчас было сесть.
Кратерный вал ушёл вправо. Слева открылась площадка, насколько вообще можно было назвать площадкой этот каменный хаос.
— Работаем, — сказал я сам уже не знаю кому. Гагарину. Себе. Модулю. Луне.
Последние секунды слились в одну бесконечную, рваную мешанину. Глухой, далёкий голос ЦУПа — он уже не имел сейчас значения. Моя собственная короткая ругань сквозь стиснутые зубы. Поверхность Луны неслась навстречу с пугающей скоростью.
Потом нас резко дёрнуло — модуль ударился о поверхность, подпрыгнул, как мяч, и снова опустился. Почти сразу пришёл второй толчок — сильнее, жёстче. Модуль качнуло в сторону, заскрипели крепления, зазвенели какие-то детали внутри.
Потом всё вдруг замерло. Наступила тишина — непривычная, звенящая. Только слышно было наше прерывистое дыхание и тихое шипение системы жизнеобеспечения. Перед глазами плыли тёмные пятна.
Мы сидели, не шевелясь, и слушали, как затихает мир вокруг нас.
Мы на Луне… Мы действительно на Луне!
Потом я медленно выдохнул, разжал пальцы и хрипло спросил:
— Цел?
— Цел, — выдохнул он. — И модуль вроде цел.
— «Заря», я «Рубин», — произнёс я в микрофон. — Посадка выполнена. Посадка жёсткая. Экипаж цел.
ЦУП тут же вышел на связь — голос оператора доносился с уже привычной задержкой. Волынов, оставшийся на орбитальном корабле, тоже подключился к разговору:
— «Рубин», я «Орбита». Вижу параметры. Экипаж, доложите состояние!
Начались стандартные вопросы: состояние экипажа, параметры, положение модуля, остатки.
Но я смотрел на другое.
Давление в линии наддува окислительного бака после посадки не восстановилось. Оно стабилизировалось на критически низком уровне — сорок процентов от нормы. Оно не прыгало, но и не восстанавливалось. Я быстро проверил показания ещё раз, чтобы не ошибиться.
Нет. Ошибки не было.
— Юра, — сказал я. — Смотри.
Он посмотрел на панель. Потом перевёл взгляд на соседний прибор. Потом снова на основной.
— Нехорошо, — сказал он тихо.
Это означало, что редукционный клапан либо заклинило в открытом положении, либо посадочным ударом повредило подводящие магистрали. На снижении он ещё работал с перебоями. После посадки линия начала терять давление уже постоянно.
А это наталкивало на очевидный, но неутешительный вывод.
Без нормального наддува окислительный бак не сработает в нужном режиме на взлёте. Блок Д можно запускать хоть по всем правилам, но, если в подаче окислителя не будет штатного давления, двигатель попросту не выдаст того, что от него требуется.
Я посмотрел на Гагарина. Ему хватило нескольких секунд для осознания ситуации.
— Понял, — проговорил он.
С Земли ещё запрашивали данные. Пытались найти решение. Но ответ на главный вопрос у нас уже был.
Сесть мы сели.
А вот взлететь…
Я медленно провёл языком по пересохшим губам и сказал:
— С таким давлением в линии наддува взлётный двигатель не выйдет на расчётную тягу. Нам нужно найти способ восстановить герметичность клапана или продублировать подачу окислителя. Иначе взлёт невозможен.
Глава 23
Некоторое время мы с Юрием Алексеевичем просто молча смотрели на приборы.
На чудо мы не надеялись, потому что их в таких вопросах практически не бывает. Но всё равно внутри засело какое-то иррациональное желание убедиться, что после посадки мы ничего не перепутали, что это не случайный скачок, не дурь датчиков и не остаточная болтанка системы после посадки. Но сколько ни всматривались, картина не менялась.
Давление в линии наддува окислителя так и держалось на недопустимо низком уровне.
Я поймал себя на мысли, что смотрю на одну и ту же цифру уже, наверное, четвёртую или пятую минуту. Как будто, если пялиться на неё достаточно долго, она устыдится и поползёт вверх. Не поползла, само собой.
Юрий Алексеевич первым нарушил молчание.
— Значит, так, — сказал он спокойно, но как-то уж слишком сухо, будто каждое слово нарочно отмерял и взвешивал. — У нас определённо есть проблема, и её нужно решать. Если взлетать как есть, блок Д не вытянет. Это очевидно.
— Определённо, — согласился я. — И очевидно. Нормально мы не улетим отсюда.
Он коротко кивнул и снова посмотрел на панель.
Мы не метались в панике, не задавали друг другу лишних вопросов и не тратили силы на бесполезное «как же так». Хотя поводов для этого у нас сейчас было хоть отбавляй.
Мы сели на Луну живыми, почти целыми. А толку? Если не починим модуль, так здесь и останемся. Очень иронично, ничего не скажешь. Советский человек первым ступил на Луну и там же благополучно прописался навсегда.
Мысль дурацкая сама по себе, но именно такие обычно и лезут в голову в самый неподходящий момент.
— Что мы можем сделать сами? — спросил Гагарин.
Я быстро перебрал в голове варианты.
Можно проверить резервную линию ещё раз или прогнать продувку. Глянуть, как ведёт себя узел на переключении. Попробовать понять, жив ли вообще редукционный клапан или ему пришёл конец на посадке. Вариантов, честно говоря, было немного. И почти все мне не нравились, потому что я понимал их бесполезность в нашем случае.
— Можно ещё раз пройти по резерву, — всё же озвучил их я. — Продувку повторить, переключение проверить. Но если сам узел приложило при посадке, боюсь, что без замены мы много не налетаем.
Юрий Алексеевич сразу потянулся к связи.
— «Заря», я «Рубин». Начинаем повторную проверку. Нужен расчёт по взлёту при текущем давлении и все возможные варианты обхода.
