Пауза перед ответом была короткой, но почему-то именно её я хорошо запомнил.
— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Продолжайте работу по программе. И… Вы молодцы.
Мы теперь не просто приближались к Луне. Мы входили в её пространство. И всё же, пока я смотрел в иллюминатор на её серую поверхность и на Землю, которая висела над ней живым огоньком, одна мысль крутилась у меня в голове особенно упорно: мы действительно добрались, и мы действительно молодцы.
Все мы. И те, кто сейчас находится на корабле, и те, кто остался там, на Земле. Все, благодаря кому этот полёт стал в принципе возможен. Сотни людей, которые упорно работали днями и ночами, выверяли каждый болт, каждую схему, каждый расчёт. Конструкторы, инженеры, техники, врачи, инструкторы…
И наши семьи, конечно же. Без их поддержки, без их веры нам было бы куда сложней пройти путь подготовки. Именно в этот момент я остро ощутил, что за моей спиной стоит не просто экипаж — за нами стоит вся страна.
— Ничего себе, — проговорил Юрий Алексеевич. — Вот это контраст. Под стать месту.
Он кивнул на кратер, край которого горел так ярко, что казался не камнем, а раскалённым металлом.
Мы сделали несколько проходов, сверяя реальную картину с картами и снимками. Всё, что на Земле было линиями, тенями и расчётными значками на бумаге, теперь лежало под нами.
Потом настало время перехода.
Подготовка к выходу прошла деловито. Проверили скафандры, связь, крепления, порядок действий.
Я, как обычно это и бывало перед серьёзным делом, несколько раз мысленно прогнал последовательность, хотя и без того знал её наизусть. Такое со мной бывало всегда без исключений. Если действительно важно, я сначала прокручиваю в голове всё, что собираюсь сделать, а потом уже делаю. Привычка.
В нашей схеме не предусматривался внутренний тоннель — спешили, экономили массу. Переход через открытый космос был рискованным, но инженеры разработали систему страховочных тросов и поручней между модулями. Мы проверили крепления ещё на орбите Земли — теперь пришло время испытать их в деле.
Волынов же оставался на орбитальном корабле.
Гагарин кивнул мне:
— Пошли, Сергей. Держись за тросы, не торопись.
Я молча кивнул в ответ. В моей реальности такие переходы отрабатывали на тренажёрах виртуальной реальности — там я провёл сотни часов. Здесь об этом никто не знал, но сейчас мои навыки могли спасти ситуацию.
Он вышел первым.
Я наблюдал, как он осторожно вылезает наружу, как берётся за поручни, как его белый скафандр на секунду зависает на фоне чёрного неба и серой Луны.
— Давай, — донеслось до меня по связи. — Тут всё нормально.
И я полез следом.
На Земле во время тренировок этот переход всегда казался проще, чем на деле. Там, на стенде, всё ощущалось почти играючи: поручень здесь, страховка там, шаг сюда, рука туда.
В космосе же всё ощущается иначе. Расстояния обманывают. То, что выглядит близким, оказывается чуть дальше. То, что кажется пустяком, требует целой последовательности движений.
Я осторожно выдвинулся из люка, упираясь ногами в специальные упоры. Правой рукой нащупал первый страховочный трос, крепко обхватил его в перчатке скафандра. Затем, используя систему карабинов, перещёлкнул крепление страховки на следующий трос. Перевёл корпус, подтягиваясь на руках — каждое движение требовало точности.
Скафандр делал все движения тяжелее и медленнее, чем хотелось бы. А ещё мешала инерция: чуть сильнее дёрнешь рукой — и тебя начинает разворачивать вокруг оси. Нужно было действовать плавно, расчётливо, как в замедленной съёмке.
Подо мной не было ничего. Вернее, была Луна, но это не то «подо мной», к которому привык человек. Это была бездна, а в бездне — другой мир. А в нескольких метрах впереди виднелся люк, манящий и одновременно пугающий своей отдалённостью.
Когда мы добрались до люка ЛК-2М, стало уже не до разговоров. Даже коротких, которыми мы обменивались, пока добирались до пункта назначения.
Теперь нам надо было забраться внутрь и при этом не зацепиться, не запутаться, не приложиться шлемом обо что-то и не упереться локтем не туда, куда нужно.
В конце концов мы всё же добрались до наших мест и устроились в них.
Волынов ещё раз проверил с нами связь и последовательность расстыковки.
— До связи на поверхности, — сказал он.
— До связи, — ответил Гагарин.
Потом мы отделились.
Всё. Точка невозврата пройдена. Пока мы сидели втроём в одном корабле, всё ещё существовал путь назад без особых приключений. Но с того момента, как мы с Юрием Алексеевичем ушли в лунный модуль, всё стало зависеть уже только от следующей цепочки событий: снижение, посадка, взлёт, стыковка. И никакого «давайте-ка вернёмся и подумаем ещё».
Снижение началось нормально, без проблем.
Первые минуты всё работало так, как и должно было. Автоматика вела нас аккуратно. Мы неотрывно следили за показаниями приборов: скорость снижения, угол наклона, расход топлива.
Одновременно с этим отмечали ориентиры на поверхности — знакомые очертания кратеров, гребни хребтов, — сверяя их с картами, которые изучали на Земле.
До определённого момента всё складывалось лучше некуда. Не идеально, конечно, но в целом хорошо. Машина была паинькой и слушалась нас. Внизу росли кратеры, в стороне проходили гребни, тени резали ландшафт на куски. При таком освещении поверхность Луны была обманчива. То, что кажется ровным, вполне может оказаться кромкой. То, что выглядит впадиной, на деле может быть просто жёсткой тенью.
Потом я заметил проблему.
Сначала не понял, что именно не так. Просто мелькнуло ощущение, что что-то сбилось и пошло не так. Вдруг тревожно мигнул красный индикатор, и на панели загорелась индикация по давлению. Звук зуммера резанул по нервам — короткий, но отчётливый сигнал опасности.
— Юра, — сказал я. — Смотри.
Он бросил взгляд, быстро оценил показания и коротко ругнулся.
Я и сам уже видел, что дело дрянь. На панели ярко горел красный индикатор — давление в линии наддува окислительного бака блока Д, жидкий кислород, хаотично скакало: просадка до восьмидесяти процентов, короткий возврат к норме, снова падение. Цифры на дисплее прыгали, словно в лихорадке.
— «Заря», я «Рубин», — вышел на связь с ЦУПом Гагарин. — Наблюдаем нестабильное давление в линии наддува окислительного бака блока Е. Подтвердите приём.
— «Рубин», я «Заря». Приём. Повторите параметр.
Юрий Алексеевич повторил. Я в это время быстро проверил соседние показания: давление в топливной магистрали, расход окислителя и отклик двигателя на команды.
Так, в будущем это решали продувкой азотом и переключением на резервную линию. Но здесь об этом пока не знают… Поэтому я решил, что надо действовать на свой страх и риск.
— Юра, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — продуваем линию сжатым воздухом. Переключаемся на резервный клапан.
Гагарин повернулся ко мне:
— Уверен?
— Да. Думаю, это должно сработать.
Он помолчал секунду, потом кивнул:
— Действуй.
— Наддув не держится, — сказал я, — после коррекции снова просадка.
— Вижу.
— «Рубин», я «Заря», — на связь снова вышли из ЦУПа. — Контрольная рекомендация: удерживать профиль, наблюдать параметр. При дальнейшем падении — докладывать немедленно.
Очень полезный совет. Наблюдать параметр. Как будто у нас сейчас здесь было ещё какое-то другое занятие.
Но вслух я, конечно, этого не сказал.
— Понял вас, «Заря», — отозвался Гагарин.
Автоматика вела модуль пока нормально, но запас по режиму уже начал уходить. При обычной посадке это всё ещё не повод для беспокойства. В нашем же случае нужно смотреть в оба.
Через несколько секунд давление снова просело.
— Повторная просадка, — сказал я.
— «Заря», я «Рубин». Подтверждаем повторную просадку давления наддува окислителя. Параметр нестабилен.
Пауза.
— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Контролируйте отклик двигателя и расход. Решение по режиму за вами.
