Впервые в моей долгой, беспросветной жизни я столкнулся с чем-то, что не мог контролировать. Эта человеческая девушка... Она казалась такой хрупкой, такой беззащитной снаружи. Но внутри бушевала сила, столь же дикая и неукротимая, как сама Бездна. И это сводило меня с ума.
Мои планы были просты и ясны. Вернуть мой народ, народ Бездны, на поверхность. Отвоевать землю, что по праву принадлежала нам до того, как люди загнали нас в подземелье. Всё шло своим чередом. Я был так близок...
А потом появилась она. И я не смог уйти из Академии. Не смог оставить её там, среди этих жалких людей. Я всё тянул и тянул с финальным этапом. Что в ней такого? Она была обычной. Совершенно обычной. Но из‑за неё во мне пробуждалось что‑то чужое, неподвластное.
Страх в её глазах, когда она поняла, кто я… Это ранило. Она даже не догадывалась, что я не Избранный, что я вообще являюсь кем‑то совершенно иным.
Из‑за страха и оцепенения она даже не заметила, как земля разверзается у неё за спиной.
Я не хотел, чтобы она пострадала. Я пытался держать дистанцию, но сам же раз за разом нарушал собственные правила. И тогда я всё же решил оставить её. Дал согласие Совету Высших на захват первых территорий. Я стоял и смотрел, как эта отчаянная девчонка сражается, пока другие лишь оттягивали свою неминуемую гибель.
А потом всё рухнуло. Она сломалась из-за этого рыжего недоразумения. Почему он был ей так дорог? И почему даже сейчас, когда его нет, мысль о нём вызывает во мне такое раздражение?
— Не смей, — раздался ядовитый голос. — Ты уже нарушил все возможные законы, притащив эту человеческую девку сюда!
Моя мать. Женщина, что породила меня, так и не научилась держать язык за зубами. Её белые, как лунный свет, волосы струились по плечам, а традиционные одежды придавали ей холодный, неприступный вид. Мне хватило одного взгляда, чтобы она сжалась и отступила к стене, сложенной из чёрного, отполированного камня.
Энни не приходила в себя уже больше недели. Я знал, что нельзя связывать её сущность с моей, хотя уже сделал это однажды, дав ей свою кровь для перерождения. Зачем? Я и сам не знал. Отгонял эти мысли, но, увидев её руки, покрытые чёрными, как смоль, венами, я больше не мог закрывать на это глаза.
Не глядя на мать, я провёл лезвием по ладони и сжал кулак над хрустальным стаканом, снова проливая свою кровь для неё. Выбора не оставалось.
— Что в ней такого? — не унималась мать, её голос был шипением змеи. — Она чужачка! Она враг!
— Если бы я знал, — горько усмехнулся я, опускаясь на край кровати, где лежала Энни.
Её лицо было бледным, как полотно. Отсутствие солнечного света и глубокая рана на голове делали своё дело. Белое платье, в которое её облачили слуги, странным образом ей шло, делая её ещё более беззащитной.
Она не восстанавливалась. В ней напрочь отсутствовала регенерация. Неужели всё, что она получила от тумана и моей крови — лишь жажда убийств и этот отвратительный, взрывной характер? Я ожидал не меньше, чем одну из моих собственных способностей — исцеление. Может, она и вправду безнадёжна? Может вообще стоит выбросить её из головы и забыть?
Я осторожно провёл пальцем по её щеке. Кожа всё ещё была тёплой. Она всё ещё держалась. Мои силы исцеления больше не работали на ней. Оставалось только одно.
Я приподнял её голову, надавил на челюсть, заставляя безвольный рот приоткрыться, и влил ей свою тёмную, густую кровь.
Мать, бормоча проклятия, наконец вышла из покоев. А я остался сидеть рядом, наблюдая, не дрогнет ли веко, не шевельнутся ли пальцы. Ожидая. Всегда ожидая.
Зачем? Вопрос, который я задавал себе снова и снова. Зачем мне бороться за жизнь этого хрупкого человеческого существа? Зачем рисковать всем, сплетая наши сущности — мою, древнюю и тёмную, с её, юной и хаотичной — воедино? Это было безумием. Нарушением всех законов, которые я сам же и устанавливал.
И всё же...
Я склонился над ложем. Мои пальцы едва касались прохладной кожи её запястья, где под поверхностью пульсировала кровь. На её лице не было ни силы, ни того дикого огня, что сводил меня с ума. Лишь уязвимость — и что‑то ещё. Я не мог подобрать этому названия, но оно заставляло что‑то сжиматься в глубине моей собственной, давно окаменевшей сущности.
Ответа не было. Лишь тихий, настойчивый шепот, исходящий не из разума, а из чего-то более глубокого, чего-то, что я в себе давно подавил.
Я наклонился ниже и легонько коснулся её лба губами. Жест был странным, непривычным, лишённым всякого смысла.
Не решаясь больше смотреть на её бледное лицо, я выпрямился и, не оглядываясь, покинул покои. Каменная дверь с глухим стуком закрылась за мной, отделяя меня от неё.
Отныне всё было в её руках. Я дал ей шанс — свой яд и своё исцеление, свою силу и своё проклятие. Если в этой девушке, в этом хаосе из плоти и духа, горела искра настоящей воли к жизни, она должна была бороться. Бороться сама.
2. Слуга
Что есть смерть? Тишина? Покой? Или вот это — бесконечная, густая тьма, в которой нет ни дна, ни поверхности, лишь тянущее вниз безмолвие? Если это она, то, выходит, святая богиня отвернулась от меня. Не пустила в свои сияющие земли.
Я не существовала. Я была тяжёлым, пульсирующим комком боли. Каждый мускул, каждая жила горели изнутри, словно по ним разлили раскалённую кислоту. Жажда выжигала горло, но было не до неё. Гораздо страшнее была душевная боль — тупая, ноющая, безымянная. Отчего? Что я потеряла? Что оставила там, в мире света и звуков, что теперь заставляло мою бестелесную душу метаться и сжиматься от тоски?
Я пыталась собраться. Собрать разлетевшиеся осколки сознания воедино, заставить веки дрогнуть, но они были слишком тяжëлыми. Моё тело, если оно ещё было моим, лежало неподвижным грузом — якорем, державшим меня в этой пустоте.
Единственным доказательством, что время всё ещё течёт, были запахи. Они приходили и уходили. Иногда это был запах старого камня и пороха. Иногда — что-то иное, тёплое, живое, но оттого ещё более чужое. Реже я чувствовала прикосновение. Чьи-то руки, осторожные и твёрдые, гладили мои волосы. А в тишине, пробиваясь сквозь толщу моего небытия, доносился шёпот. Настойчивый, полный отчаяния. Кто-то звал меня. Кто-то просил вернуться.
И я мысленно молила его остановиться. Оставить меня в покое. Позволить этой тьме наконец поглотить меня целиком.
Моё сознание уплывало всё дальше, теряя последние связи с тяжёлой, болезненной оболочкой, что звалась телом. Я стала лёгкой, невесомой — призраком в собственном забытье. Я плыла сквозь бесконечный тёмный лес. Деревья здесь были необычными, сплетёнными из самой тьмы; их еловые ветви, острые и цепкие, обвивали мою обнажённую кожу, но не причиняли боли.
Здесь не было земли. Корни гигантских деревьев уходили в абсолютную черноту вниз, образуя зыбкую сеть, по которой можно было ступать, будто по упругому мху. Было тихо. Спокойно. Никакой боли, никакой тоски — лишь безмолвная, всепоглощающая свобода.
Я зацепилась за прочную ветку и устроилась на ней, ощущая, как последние остатки тяжести покидают меня. Наконец-то покой.
Но вдалеке, в самой гуще теней, мерцало нечто. Оно манило к себе теплом, таким знакомым и родным, что в моей призрачной груди вспыхнула жгучая потребность дотронуться до него. Я оттолкнулась от ветки и полетела, мысленно рассекая прохладный, кристально чистый воздух.
И тогда я услышала смех. Тёплый, раскатистый, бархатный. Он наполнял всё пространство, и я сама, не в силах сдержаться, засмеялась в ответ, ускоряясь.
— Тебе нельзя сюда, — прозвучал голос строго. Он шёл отовсюду и ниоткуда, беззвучный и в то же время ясный.
Я воспротивилась. Желание достичь того светящегося существа стало единственной целью. Я рванула вперёд.
И тут что-то обожгло моё горло. Не огнём, а густой, удушающей тяжестью, что влилась в меня, сковывая и тяня вниз. Я начала падать.
