Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич

Поговорил с местными — много чего интересного удалось узнать. Зря ты так легкомысленно отнёсся к некоторым историям дяди Гены. Над ними сто́ит ещё подумать. Он называет тебя «шкептиком». Впрочем, это я так, лирическое отступление. Хороший следователь и обязан быть «шкептиком». Такая у нас работа.

Кажется, удалось разобраться с нашими часами. Когда вернусь, поделюсь с тобой своими догадками. Мне думается, не хватает к ним одной маленькой детальки, без которой сами по себе они бесполезны. И об этой детальке стоило бы спросить Марину. Впрочем, я могу ошибаться. Кое-что в этом направлении я предпринял со своей стороны, так что, может быть, ты уже и в курсе того, что за детальку я имею в виду. А если нет… Тогда жаль. Будем искать её вместе, когда я вернусь. Часы останутся пока у меня. Я собираюсь показать их одному очень хорошему специалисту, который видывал в своей жизни и не такие диковинные артефакты.

И да, самое главное. Дело наше, как я и говорил, закрыли. По крайней мере, для нас. Но я денька через три в отпуск, так что тебя не брошу, даже не надейся на это.

Полагаю, что тебе удалось плодотворно поговорить с К.

Поднажми, Гимли! Мы настигаем их!»

Письмо произвело на меня, само собой, должное впечатление, однако я уже настолько обессилел, что уснул прямо в отделении за столом.

Очнулся уже около четырёх вечера. Сходил в жилую половину, принял холодный душ и к половине пятого окончательно пришёл в себя.

Нужно было поговорить с Мариной. Видимо, именно то, что «предпринял со своей стороны» Миронов, и стало причиной её на меня обиды. Так я посчитал и потому направился прямиком к дому Марины. Но там её не оказалось.

Обнаружил я её возле почты. Она стояла около установленного ею тесёмочного ограждения, внутри которого уже высилась куча старого железа, бывшего когда-то частью прогнившей крыши. Марина мило беседовала с высоким, крепкого телосложения парнем и, когда заметила моё приближение, стала бросать в мою сторону горделивые взгляды. Парень тоже внимательно посмотрел на меня, но во взгляде его было что-то большее, чем обыкновенное любопытство. Он будто изучал меня, выискивая во мне те места, куда скоро начнёт вбивать гвозди. С одной стороны, очевидно было, что парень этот никто иной, как кровельщик. Но, с другой, таких кровельщиков в природе не существует. Это я понял сразу. «И кто же вы, мистер Брукс?» — подумал я, вспомнив одну из цитат Борисыча. Изучив меня за какую-то пару секунд, парень снова принялся что-то втирать развесившей уши Марине. Даже трогал время от времени её за плечо, как бы случайно умудряясь задеть её роскошную грудь. Марина вздрагивала от этой нечаянности, но не в силах была кровельщику противостоять. Я подумал, что стал бы выглядеть глупо, если бы прямо сейчас попросил Марину отвлечься от ухажёра и уделить мне совершенно не нужное ей внимание. Не знаю, что взыграло во мне. Какая-то смесь самолюбия и ревности. И ещё ужасное осознание того, что я, пусть даже и неосознанно, но считал Марину как бы принадлежавшей уже себе. Я устыдился этого своего открытия. И, вместо того, чтобы подойти к болтающей парочке, резко свернул направо и пошёл к магазину.

Магазин к этому времени уже час как не работал. А кроме него в той стороне не было ничего. Так что получилось в итоге ещё глупее. Но не возвращаться же мне обратно. Я вздохнул и повернул на тропинку в поле. Вела она на карьер. Как правило, туда бегали летом дети, приезжавшие из города погостить к родственникам. Но в этот вечер там не оказалось ни единой души.

Первые полгода моего пребывания в Подковах я ходил туда очень часто, всё пытался найти хотя бы один след, который указал бы на разыгравшуюся здесь трагедию. Но так ничего и не нашёл. Напоминанием о том, что когда-то в этой песчаной яме обитали люди, оставался сгнивший наполовину вагончик. Хоть его и перекособочило, но внутри ещё вполне можно было устроить что-то вроде секретного убежища, что, собственно, и сделали дети. Натаскав внутрь песка, они тем самым выровняли накренившийся пол. Повсюду были навалены старые, ещё с советских времён, журналы, пробки от бутылок и причудливого вида камни, которые ребятишки собирали в карьере. Я почувствовал себя непрошеным гостем — настолько обжитой показалась мне атмосфера бытовки. Я опустился на песчаный пол, взял один из журналов и прочитал: «Работница, № 4, 1983». На обложке было изображено крупным планом лицо черноволосой женщины, как бы в задумчивости или нерешительности приставившей к губам согнутый указательный палец. Поразительным было то, что лицо этой женщины оказалось точной копией лица Марины. Даже на одном из пальцев красовалось колечко с бирюзой — такое же, какое я видел и у Марины. Разумеется, это не могла быть она. Сейчас женщина с обложки должна быть на двенадцать лет старше. Может, так выглядела её мама, Ксения? Я ведь никогда не видел её портрета. Но и это навряд ли. Кто же станет какую-то уборщицу из глухой деревни печатать на обложке одного из самых популярных журналов. Я потрогал страницы — да нет, всё было натуральным, никаких посторонних вклеек. Просто наваждение сегодня какое-то с этой Мариной. Совпадение. Я ещё раз всмотрелся в портрет — и правда, здесь слишком много восточного колорита, а у Марины больше, наверное, украинского, озорного, напористого. Потом я ещё раз обратил внимание на дату — и сердце ёкнуло у меня в груди. Апрель тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Как раз в конце апреля отец купил мне спортивный велосипед. Весна в тот год выдалась очень ранней, мы с Игорем уже вовсю загорали на рыбалке и косились, каждый втайне друг от друга, на раздевшуюся по пояс метрах в тридцати от нас Ленку. Боже! Как же хорошо нам тогда было. И ещё ничто не предвещало беды́. Два месяца счастливой жизни отделяли меня от той точки, за которой одна за другой начнутся необратимые перемены. «Эх, — подумал я, — вернуться бы назад и всё попробовать изменить…»

Глава тринадцатая

Домой я вернулся в девятом часу вечера. Нахлынувшие воспоминания вывернули наизнанку мою душу. Я готов был заплакать, и, кажется, так и сделал, когда стоял в ду́ше, мешая скупые слёзы с едва тёплой водой, согретой в уличном баке дневным солнцем. Опять я думал о Лене. Не о той, из прошлого, а об этой, которая уехала в Сочи с непонятным бородачом в настоящем. Нежится, наверно, сейчас на берегу Чёрного моря или сидит в каком-нибудь кафе, ни секунды не думая обо мне. Может быть, я это и заслужил, выбирая год назад между нею и своим покойным отцом, в истинных причинах смерти которого хотел разобраться. Лену заботило только будущее, а меня затягивало назад, в прошлое, словно я мог в нём что-то исправить. Если бы… Если бы…

Когда я лёг спать, на улице было ещё светло. То ли поэтому, то ли из-за того, что удалось отдохнуть раньше, уснуть у меня не получалось. То и дело я смотрел на часы, подгоняя рассвет. Может быть, утром приедет Миронов и расскажет о часах. И тогда точно всё уже встанет на свои места. И что ещё за недостающая деталь, о которой, возможно, знает Марина? С чего бы вдруг ей знать о таком? Я мог предположить только один вариант — если Миронов утаил от следствия наличие часов, а я, в свою очередь, утаил от него существование пальца, то и Марина могла что-то скрыть от меня. Возможно, в депозитарии, кроме пальца, был ещё какой-то предмет? Но зачем ей это скрывать? Что-то очень ценное? Золото? Бриллианты? Что? И каким боком какая-нибудь драгоценная безделушка может относиться к часам? Нет, решил я. Здесь что-то другое.

С мыслей меня сбил лай Пирата. Я вздрогнул. Прислушался. Лаял где-то в районе почты. Может быть, кровельщик решил прогуляться или проводить до дома Марину? Если он в Подковах с ночёвкой, то наверняка останется у Марины. Ну а где ещё? Не на почте же. А деревенские у нас не сильно приветливые, особенно сейчас, после известных событий. Да и подозрительный этот парень — надумаешься такого пускать.

Лай вскоре прекратился, и я начал понемногу забываться тревожным сном. Около двух ночи мне показалось, что кто-то шебуршится на крыльце рабочего отделения. Вернулся Миронов? Да нет. Он бы первым делом постучался в мою дверь. Показалось наверно.