– Да пожалуйста. Только фыркнет: ни одна женщина не сможет уп‑правлять мной.
Она с истинным артистизмом пародировала его манеру речи. Так правдоподобно, что захотелось оглянуться – вдруг в гостиничном номере парит обиженный призрак латыша. Но вряд ли – Айварс ещё жив. Как Ленин, который живее всех живых.
– И так, как кавалер я смотрюсь выигрышнее прибалтийского коллеги, что не составляет сенсации. Слушаю внимательно дальше.
– Я почти закончила. Ты не желаешь идти на жертвы, чтоб сделать наш союз постоянным. Я… наверно – тоже. Значит, в Москве наши пути разойдутся.
– Более того. Знаю наверняка, что в ближайшие годы у тебя начнётся звёздный взлёт – сообразно таланта. Множество ролей в кино, включая главные. Популярность обрушится такая, что по сравнению с ней вчерашний приём в УВД – всего лишь тихая трель милицейского свистка. Новые песни – в кино и на пластинках. Про театр не скажу, но тоже наверняка неплохо. С мужем разведёшься. Поклонников – море, выбирай любого. И тогда союз с банальным прокурорским чиновником в звании, равном армейскому капитану, станет мезальянсом. Факт, что ради тебя я рисковал жизнью, никуда не денется, не всякий твой поклонник спасает тебя от маньяка и стреляет в него из пистолета. Но значение случившегося померкнет, отойдёт на задний план. Рядом будут режиссёры, предлагающие звездные роли. Партнёры вроде Гафта, его тоже ждёт успех, помогающие раскрыться на сцене и перед камерой, они будут значить для тебя много больше. Я не самоуничижаюсь, просто ставлю все точки над i. Как бы мне ни хотелось, чтоб мы оставались вместе.
– Вот опять. Тебе 40 или 50 лет, никак не 27. Ты взрослее меня!
– Но хорошо сохранился. Ты – тем более. Юля! Если для тебя это важно, давай встречаться как сможем. Когда ты в Москве и я не в командировке.
Она распласталась во мраке, силуэт едва различался в тусклом свете, падающем из окна. Леонид не любил задёргивать шторы. Как говаривал один знакомый из прошлой жизни: после смерти ещё належусь в темноте.
– Если сломаны рёбра, никакие командировки тебе не грозят. Хотя бы недели три, – здраво прикинула Курочкина. – Видишь? Я умею аккуратно. К тому же мы вместе – это не только постель. А вот дальше… Возможно, считаешь меня легкомысленной. Наверно, даже доступной – первая шагнула к тебе, когда так лихо расправился с первым моим сумасшедшим поклонником. Но я не такая! Не шлюха. Никогда не изменяла мужу, пока жили вместе и не разошлись. В отличие от него, не пропускавшего ни одной юбки.
Судить о мужчине по характеристике, которую ему выписала бывшая жена (почти бывшая), не очень справедливо. Наверно, и он нашёл бы тысячу причин для объяснений, отчего был вынужден искать утешение на стороне, заполучив в объятья одну из самых ярких актрис советского кинематографа 1960‑х годов.
– Гиперсексуальность не у всех проходит по окончании юношеского периода.
– Да он – просто сволочь! И всё равно терпела. Да, после расставания были мужчины, но всегда один. Чтоб с кем‑то, потом с другим, затем снова с первым… Бр‑р‑р! Я слишком брезгливая. Мужчина должен мне нравиться, вызывать уважение, а таких совсем не много. У твоего Евгения совсем не было шансов, как бы старательно ни держал зонтик над моими волосами, и без того мокрыми после гонки на мотоцикле. Мне нужен мужчина, чтоб не просто красив, а личность!
– У меня сейчас ещё одно ребро треснет. От комплиментов. Я сам тебе столько не наговорил.
– Что я – красивая, очаровательная, необыкновенная, лучшая на свете? Слышала эти слова тысячу раз, и они практически утратили для меня значение. Как «Партия – наш рулевой». Да, рулевой, все знают, что дальше? Ты практически не говоришь галантных фраз. Но твои действия красноречивее любого трёпа. Румянцеву бы так не охранял?
– Всё равно старался бы, но лишь из служебного рвения. И не отдался бы. Я, знаешь ли, тоже разборчив.
Прикусил язык, вспомнив продавщицу из мядельского магазина Белкоопсоюза. При Курочкиной точно не стоит хвастаться подобным подвигом.
– Вот! Поэтому не торопись меня оттолкнуть. В Москве у нас ещё есть минимум три недели. Хочешь – переезжай ко мне из своего жалкого общежития.
– Предлагаешь потерять даже временную московскую прописку? Дорогая! Наш маленький роман – это практически сплошной праздник. За три недели, милая, начнутся уже будни. Тем более кавалер я так себе – три кило грузоподъёмность. Авоську с продуктами из магазина не донесу. Разве что сам себе трусы постираю.
– Скромняжка… Если боишься видеть меня непричёсанной, ненакрашенной и в мятом халате, не волнуйся: постараюсь. Авоську с продуктами принесу. Ты сделал ради меня много больше.
Похоже, она приняла какие‑то решения ещё до стука в дверь, выработала план, начатый пощёчиной и тут же подвергшийся коррективам из‑за сломанного ребра. И разубедить невозможно. Кроме, разве что, грубого «пошла на…», чего Леонид не мог и не хотел говорить.
Генеральный прокурор узнает о его «аморальном» поведении, выразившемся в сожительстве с замужней актриской? Плевать. Дальше Мяделя не сошлют.
Уснув в тесной близости одноместной койки, они проснулись часов в 11 от ударов с коридора, Айварс колотил в дверь настойчивее, чем Курочкина ночью, напоминал: к 12 часам надо сдать номер, иначе продление оплаты не войдёт в командировочные расходы. Леонид буркнул:
– Да понял я. К 12 спущусь к машине.
– Пом‑мочь собраться?
Подтекст более чем ясен: ты – один, или есть кому застегнуть рубашку на отбитом ногами фюзеляже?
– Нет. Вали. Спасибо, что разбудил.
Юлия Марковна моментально оделась и упорхнула, стоило шагам Айварса удалиться. Собирался Леонид единолично. Когда спустился к «волге», ощутил зверский голод – не ужинал, потом масса переживаний плюс секс на не совсем здоровый организм. Точнее – минус в общем зачёте калорий. Но латыш был неумолим: обед откладывается, Громов велел быть готовым к очной ставке с подозреваемым по факту нападения на должностное лицо. Задержанный как раз пришёл в себя после операции, предстояли следственные действия, а ему потом – перевод в клинику Московской области, где находятся на излечении заключённые под стражу и отбывающие наказание.
В ожидании очной ставки Леонид созерцал выцветшие плакаты на стенах хирургического отделения местной больницы. Особенно раздражал один, призывающий сознательного строителя коммунистического общества соблюдать умеренность в еде. Да если бы все соблюдали умеренность как он в это утро, коммунизм построился бы не к 1980‑му году, как обещал Хрущёв, а куда раньше, и строители наслаждались содеянным посмертно, потому что умерли бы с голода.
Наконец, Громов, облачённый в белый халат, вышел из реанимационной палаты, на ходу засовывая исписанные бланки в портфель.
– Он признал нападение, потому что боялся задержания за прежние эпизоды. Но только нападение на тебя. Что собирался насиловать Курочкину – отрицает.
– Сработали вхолостую. Первый арестант – обычная баба, второй – пенсионер. Ни одного действующего мента… Поз‑зор! – заключил Айварс.
– Я когда‑нибудь выгоню тебя за твои глупые шуточки, – рявкнул глава группы, и Леонид энергично кивнул в подтверждение: конечно‑конечно, давно пора.
Громов шлёпнул печать на постановление об избрании меры пресечения, после чего вся их группа, включая оперов, засобиралась в Москву. Пообедав, конечно.
Глава 5
5.
Украинская история с расстрелом милиционеров, в свою очередь пытавшихся уничтожить московскую оперативно‑следственную группу, получила продолжение. Прокуратура области возбудила уголовное дело о превышении командой Громова полномочий во время пресечения преступления. Дело в том, что стрелки, начинявшие пулями УАЗы так называемой геологоразведки, преимущественно погибли от выстрелов в спину и в затылок, на некоторых из них пришлось по три‑четыре попадания. Как ни крути, у оперов ГУУР имелась возможность дать украинским ганменам опустошить магазины и потом скомандовать: «бросить оружие». По‑человечески понятно, когда тебя хотят убить – действуешь зеркально. Но закон есть закон. Ситуация очень ясно показала, что не было никаких приказов сдаться и предупредительных выстрелов в воздух. Иначе преступники в милицейских погонах хотя бы обернулись на голос, как бы ни были оглушены собственной пальбой.
