Тайна проклятого рода - Кипренская Ольга

В пансионе и мадам, и наставницы внушали девицам, что злость – эмоция совершенно непозволительная, что для юных барышень, что для почтенных замужних дам. Тех, кто осмеливался их разгневать, следовало не криком встречать, а окатывать ледяным презрением.

Катя поначалу не очень понимала смысл этого самого «ледяного презрения». Да и потом не особо прониклась. Ей казалось, что виновнику гнева оно будет как мертвому припарка – бесполезно и смешно. Гораздо эффективнее было бы высказать свое «фи» методом невоспитанной лавочницы…

Но кто она такая, чтобы бросать вызов светским условностям?

Полагалось окатывать презрением – и она усердно училась. Перед зеркалом. К последнему году пребывания в пансионе у нее даже начало получаться…

Но сейчас, трясясь в неудобном экипаже и вспоминая и Сосипатру Осиповну, и блестящий масляный кок ее несостоявшегося жениха, пересчитывающих ее, Катенькины, капиталы, Катя поняла: училась-то она плохо!

А вот скалкой бы этих двоих приложить… Или граблями. А то и дубьем, которым вооружались мужики, выезжая за границы имения. Это было бы в самый раз!

Раздражение накатывало волнами.

Даже не раздражение, а самое что ни на есть восхитительное бешенство. От него щеки горели, сердце колотилось, руки дрожали, а по телу растекались обжигающие волны.

– Тпру-у-у-у, барышня, приехали! – проорал извозчик, осаживая свою косматую лошаденку перед роскошным, почти дворцовым, фасадом. – Полтину извольте!

В другое время Катя, возможно, и оробела бы сунуться в подобное место без приглашения, да еще и хозяевам не представленная. Но, подгоняемая жгучей злостью, а еще – чем-то уже совсем странным и непонятным, она ловко соскочила на землю, задрав пышные юбки чуть ли не до колен и даже умудрившись не растерять свою поклажу.

Показалось ей, что две дамы с кружевными зонтиками, чинно шествовавшие мимо, поглядели на нее с явным неодобрением – то ли на всю ее персону, то ли на торчащие из-под юбок ноги. Опустив подол, Катя совсем по-детски показала им язык, хотя в голове тут же застучала мысль, что после такого – точно только в Шарпенуазы, сидеть там и не высовываться. Авось, перестанут судачить, как девица Волошина опозорилась в столице, языки показывая…

Впрочем, этот робкий писк разума мгновенно заглох, а сама Катерина решительно зашагала к беломраморной лестнице.

Она смутно припоминала, что во время учебы в пансионе кое-что о Врановском слышала. Да нехорошее. Мол, князь и стар, да силен… В том смысле, что имеет вес при дворе, то ли ведомство какое возглавляет, то ли тайную службу.

Девицы шептались, что хоть и честен он, да зол. С кучей недомолвок рассказывали историю его женитьбы, когда то ли он невесту украл, то ли она его увела, но случилось перед свадьбой нечто крайне неприличное, о чем вот уже тридцать лет судачили, не поверяя невинным девам и сотой доли правды.

Каким боком Елизавета Волошина, мелкопоместная дворянка, пусть и известная писательница, могла быть связана с такой одиозной личностью, Катя не задумывалась. Мысли в голове бродили и вовсе странные: вот сейчас она с этим князем поедет в Царское Село, заберет из банка свои деньги и вернется к тетушке.

Или не вернется.

Лучше отправит тетушке телеграмму, пусть сама в Петербург едет. И чтобы никаких губернских женихов! Жениха с такими деньгами они и в Питере найдут, если тетушке уж так хочется свадебку. Тетушка, чай, не так уж стара – если ей приданое хорошее положить, можно и отставного штабс-капитана подыскать, а то и ротмистра! Лишь бы представительный был, чтобы ни один купчина не смел глазеть на хозяйку Малых Шарпенуазов!

Катя живо представила себе этого будущего тетушкиного жениха: высокого, непременно с усами, да с проседью в них. Так ярко представила, что он перед ней прямо и возник – перегородил дорогу и пробасил:

– Как прикажете доложить-с?

Усы при этом забавно зашевелились, и Катя на секунду опешила, соображая, что же это за чудо такое – ну не может же ротмистр, пусть и отставной, стоять в расшитой ливрее у дверей! А штабс-капитан – тем более.

Но и эта мысль быстро улетучилась. Зато язык не подвел:

– Екатерина Волошина к князю Врановскому, – звонко заявила она. – И без промедления!

Для пущей убедительности Катя еще и рукой махнула, и шагнула вперед, каким-то чудом оттеснив швейцара от дверей. А потом легонечко, мизинчиком только, толкнула дверь – и та распахнулась настежь.

Решив, что это в столице новая мода – так визитеров встречать, Катя зацокала каблучками по итальянскому полированному мрамору, коим был выложен пол в особняке. Сзади нее закричали, зашумели.

Вроде как даже просили остановиться, обождать.

Но ноги сами несли вперед.

Сначала по лестнице, потом направо, снова направо… К массивной двери из темного французского дуба, украшенной резьбой и бронзовыми накладками, за которой… за которой громко стучало чье-то сердце. И Катя почему-то знала, что это сердце как раз того, кто ей сейчас нужен, а чудесный, манящий запах, проникающий сквозь замочную скважину, лишь подтверждал это.

От мерного стука в глазах темнело – ненормально, но… восхитительно.

Дверь распахнулась неожиданно легко, даже легче, чем парадная. Грохнувшись о стену, она едва не задела Катю, но та ловко увернулась и ворвалась в помещение.

Комната оказалась кабинетом.

Тяжелые портьеры на окнах были задернуты, не пропуская ни единого лучика света. Освещалось пространство газовыми рожками, что в сочетании с массивными шкафами из темного дерева делало его мрачным.

В дальнем конце стоял огромный рабочий стол, за которым могли бы разместиться несколько человек. На столе красовались бронзовый бюст императора и пресс-папье в виде раскинувшего крылья ворона.

У стола, опершись на него кончиками пальцев, стоял высокий брюнет лет тридцати, не больше. На престарелого князя Врановскогого, каким его успела представить Катя, он совсем не походил. Да и сердце стучало как у молодого. И пахло от него не старостью, а… злостью?

На красивом лице его застыло выражение крайнего презрения и даже брезгливости. Это Катеньке совсем не понравилось. Она тут же решила, что неплохо бы этого брюнета бюстом государя по голове тряхнуть, чтобы не сверкал так глазищами.

Катя прям увидела, как подходит к столу, хватает бюст и опускает его на чернявую макушку. А брюнет падает на пол, и вокруг головы его растекается багряная лужа.

Картина была так отвратительна и так привлекательна, что она сама на мгновение ужаснулась своей фантазии. Ужаснулась и на какое-то мгновение осознала: такие мысли еще менее нормальны, чем показанный дамам язык. И она, благовоспитанная Катя, ведь совсем не должна так себя вести!

Это будто и не она…

Может, ее чем-то опоили? От Сосипатры и не такой подлости стоило ждать.

Откуда-то пришла уверенность – да, опоили. Иначе и быть не может. Ради капиталов могли не только опоить, а и вовсе отравить – не сейчас, а после свадьбы. Тут же захотелось императорским бюстом огреть уже не непонятного брюнета, а соседушку с сыном. Да и тетушке добавить, чтобы в следующий раз не отправляла племянницу непонятно с кем и непонятно куда. А то вон чего удумала – замуж выдать, когда жизнь Катина, возможно, только налаживаться начала.

Невероятным усилием Катя заставила себя не думать о тетушке, хотя воображение уже рисовало ее лежащей рядом в этом самом кабинете с разбитой головой – и от этого становилось так радостно и легко…

– Михаил Львович Врановский? – с усилием произнесла она, хотя во рту пересохло так, что каждое слово царапало горло битым стеклом.

Брюнет, не отводя от нее взгляда, сделал несколько шагов назад, медленно зашел за стол, опустился в кресло.

– Это мой отец, – наконец ответил он, тоном таким спокойным, что еще немного и перейдет в ледяное презрение.

– У меня к вашему отцу дело. Моя мама, Елизавета Волошина, оставила мне наследство и поручила меня его опеке. Я только что была у нотариуса, и он выдал мне все бумаги. Я хочу встретиться с ним. – Шагнула Катя к столу, стараясь думать только о деле и не позволить странным мыслям захватить сознание.