Признаться, упырь выглядел неважно. Куда только девались гонор и привычная ухмылочка? Он посерел лицом и смотрел на хозяина полными ужаса глазами.
— Докладывай, был ли перстень?
— Никак нет, княжич.
— Хм… — Лис хоть и не ждал чудес, а всё равно почувствовал разочарование. Он сбавил тон — от opa голова разбаливалась ещё сильней. Вдобавок вспомнил, что так же на упырей орал и топал ногами Кощей. Значит, он должен быть выше этого. — А скольких дивьих покусали? Скольких убили-ранили?
— Значица, троих успели покусать, — принялся загибать пальцы Демьян, — семерых убили. А раненых я — звиняй, княжич, — не считал. Дюжины с две будет, наверное.
— И это всё? — вытаращился Лис. — И зачем летали, спрашивается? Такая возможность была, а вы… Скольких упырей потеряли?
— Д-дюжину. Может, п-полторы. — Демьян начал заикаться, его руки дрожали.
Даже с тремя покусанными дивьими потерь было больше, чем приобретений. Атака могла стать блестящей, а вместо этого полностью провалилась. И как тут было не злиться?
— Ты знаешь, какое наказание положено за невыполненный приказ? — с недоброй ухмылкой тихо поинтересовался Лис.
Это подействовало даже сильнее, чем крики.
— Не губи! — Демьян пал на колени. — Н-невиноватые мы, к-княжич. Запрет п-поступил дивьих т-трогать.
— Какой ещё запрет? — опешил Лис. — Я ваш хозяин. Моё слово — закон!
Демьян в страхе огляделся и прошептал:
— Сама г-госпожа Смерть в-велела убираться. Ей мы п-перечить не смеем.
— Ах вот как? Смерть… — Лис тоже огляделся, но Марены рядом не было. Если подумать, она уже давненько не показывалась.
— Ладно, пшёл вон. Я сам с ней потолкую.
— Хвала м-милосердному к-княжичу!
Упырь даже не выбежал, а прямо-таки выкатился из шатра, радуясь, что остался в живых.
А Лис, уперев руки в бока, позвал:
— Эй, Рена!
Ответом ему была тишина.
— Рена! — ещё громче повторил он. — Я же знаю, что ты где-то здесь. Всё ещё дуешься? Поэтому решила мне помешать? Это такая месть, да? Не думал, что ты можешь быть такой мелочной…
Он был уверен, что Марена слышит его. Но упрямица и не подумала отозваться.
Ждала извинений? Но Лис совсем не чувствовал себя виноватым.
До боли сжав кулаки, он выпалил:
— Ну и пожалуйста! Я всё равно возьму эту коловершью дыру, слышишь?! Даже без помощи упырей. Ты ещё увидишь, на что я способен!
Глава двадцать третья Судьба любит пошутить
Яромир пришёл в себя от боли и рывком сел. Сердце колотилось, дыхание сбилось — последнее, что он помнил, это как они с упырём катились вниз по лестнице. Сейчас вокруг было тихо. Значит, битва закончилась? А почему так темно?
Он нащупал повязку на глазах и попытался её сорвать, но на него прикрикнули:
— А ну не трогай! Если сейчас же не ляжешь — к кровати привяжу.
Голос показался ему знакомым.
— Огнеслава?
— Нет, Кощеева бабушка! Ложись, кому говорят.
Яромир со стоном опустился на подушки. Болело всё тело, будто бы его перемололи мельничные жернова. Даже складки на простыни ощущались как острые камни.
— Жить-то буду? — со смешком уточнил он.
— Да, ежели будешь меня слушаться.
Огнеслава гремела какими-то склянками. Пахло дымом и горькими травами. В стороне еле слышно застонал другой раненый, но его голоса Яромир не узнал.
— А глаза целы? Я буду видеть?
Недолгое молчание Огнеславы показалось ему вечностью. Наконец целительница нехотя ответила:
— Не знаю. Упырь сильно когтями полоснул. Время покажет.
У Яромира перехватило дыхание. Уж лучше смерть! Кому он будет нужен, если станет калекой? Даже без руки, как когда-то прочили Горностайке, было бы лучше, чем без глаз. Он ничего не сказал, но подумал: коли ослепнет, ни за что жить не станет. Потому что это всё равно не жизнь.
— А где моя сестра? — спросил он хрипло.
— Жива-здорова. Не отвлекай меня, спи.
В губы ткнулась ложка с зельем, и Яромир не стал сопротивляться, выпил. Ему оставалось лишь довериться Огнеславе и надеяться на лучшее. А сон, как известно, лучшее лекарство. Даже когда он больше похож на беспамятство.
* * *
Шли дни, похожие один на другой: темнота, горькие зелья, перевязки, редкие разговоры с Огнеславой. Но, если бы не они, Яромир, наверное, сошёл бы с ума…
Потом вернулся Вьюжка, и всё постепенно пошло на лад. Симаргл не отходил от раненого друга, а целительница хоть и ворчала, но не выгоняла крылатого пса из палатки и даже позволяла ему зализывать раны. Наверное, понимала, что его присутствие лечит. Однажды даже сказала:
— Повезло тебе!
Ровно в тот миг, когда Яромир мысленно клял судьбу-злодейку и думал, уж не сглазил ли его кто.
Но потом Огнеслава сняла повязку с его правого глаза, и Яромир увидел её веснушчатое лицо.
— Ты такая красивая! — только и смог выдохнуть он. — Я вижу. Слава богам!
— И слава мне. А ещё твоему симарглу. По крайней мере, один глаз у тебя остался.
— А что со вторым?
Яромир был готов к любому ответу. Одноглазый воин — всё равно воин.
— Скоро узнаем. Но надежда есть, и немалая. — Огнеслава улыбнулась. Это была очень усталая и вымученная, но всё же улыбка.
Вьюжка поставил лапы ему на грудь и завилял хвостом.
«Держись, Яр. Ты помог мне, когда я был ещё щенком, вылечил мои крылья. Теперь я помогу тебе, чем смогу. Ты, главное, не вставай раньше времени».
Ох, это было непросто… Как только Яромир почувствовал себя лучше, в нём проснулась кипучая энергия. Лежать в постели стало невыносимо. Однажды ночью он всё-таки выскользнул из палатки, чтобы вдохнуть свежего, без запахов снадобий и трав, воздуха, а ещё — чтобы увидеть звёзды. Почему-то это казалось очень важным.
Вьюжка, конечно, возмущался: мол, куда тебя понесло, дуралей? Хватал зубами за рубаху, пытаясь затащить обратно. А когда не вышло, сбегал за Огнеславой, и та наорала на Яромира:
— Сейчас как врежу, и не посмотрю, что больной! А ну марш в кровать!
— Ух, какая ты грозная. Нрав — чистый огонь!
На него кричали, а в ответ почему-то хотелось улыбаться.
Яромир всё-таки вернулся в лазарет, а наутро получил выволочку ещё и от Радмилы:
— Нельзя быть таким безответственным, Мир. Ты прям как дитё малое.
Что тут скажешь? Оставалось только оправдываться:
— Тошно мне, когда другие с лютым врагом бьются, а я нежусь в постели. Хочу сражаться бок о бок с вами!
— Хватит ещё на твою долю сражений. Да и у нас пока затишье. Кощеевич силится, пыжится, а выбить нас из форта не может. Держим оборону. — Радмила пригладила его волосы, как в детстве. — Отдыхай, братец.
— А где Радосвет? Он в форте?
— Нет, в Светелграде. Мне удалось убедить его остаться в столице и довериться нам. Я решила не говорить ему, что ты ранен.
— Это правильно, — просиял Яромир. — У него и без того хватает поводов для беспокойства. И как только тебе удалось убедить его не рваться на передовую?
— О, я была очень настойчивой. Подумала: коли наша матушка Лада из самого царя Ратибора умудрялась верёвки вить, неужто я хуже? — В глазах Радмилы мелькнула хитринка. — Сперва мы с Радосветом даже поругались, он сказал, что видеть меня больше не желает. Но ты же знаешь, он хоть и вспыльчив, но отходчив, а благо Дивьего царства ставит превыше личного.
— И что ты ему сказала? — Яромир приподнялся на локте, не в силах сдержать любопытство, но сестра взяла его за плечи и мягко, но настойчиво уложила обратно на подушки.
— Сказала: выбирай! Хочешь воевать — воюй, но сперва женись и подари Диви наследника. А коли не желаешь жениться, так не смей собою рисковать.
— Так я ему то же самое говорил, — проворчал Яромир. — Почему у тебя вышло, а у меня нет?
