Восхождение Плотника (СИ) - Панарин Антон

Выходит жива не бесконечная. Деревья для меня выступают как проводник поставляющий энергию в мою тело. Возникает резонный вопрос. Так поглощают энергию все культиваторы или только я? Ответа не было, зато в теле была лёгкость. Я будто хорошенько отдохнул. Впрочем, это никак не повлияло на таймер смерти. Я всё так же умирал, и теперь до момента гибели оставалось чуть больше семи дней.

— Пойду выиграю парочку часов жизни. — Сказал я и отправился в баню.

Парился от души. Хлестал себя веником, обливал холодной водой и снова хлестал веником. Тело вибрировало от перепада температур, а в голове приятно шумело. Закончив банные процедуры я вернулся в дом, забрался на печку и провалился в сон быстрее чем смог посмотреть сколько часов жизни удалось отыграть у костлявой.

Утро началось не с кофе, а с безумно громких воплей соседских петухов. Я скатился с печки, натянул высохшую рубаху пахнувшую дымом и рысью побежал к мастерской, перепрыгивая через лужи и задыхаясь от утреннего холода.

Отперев дверь я ворвался внутрь и метнулся к каркасу столешницы лежащему на полу. Эпоксидка застала. Точнее жижа полученная из слизня застыла. Конструкция превратилась в монолитную прозрачную поверхность. Идеально гладкую по центру, чуть бугристую по краям, с характерным стеклянным блеском.

В глубине прозрачного слоя виднелись зелёные островки мха, белые вкрапления берёзовой коры, тёмные полосы обожжённого дерева и россыпь гладких камешков. «Река» между досками выглядела именно так, как я задумал. Полоса жидкого стекла, прозрачная, с зеленоватым оттенком, через которую проступал рисунок натурального дерева.

Жаль у меня нет красителей, ведь если смешать слизь с краской, то можно получить такое диво дивное, за которое отдадут полцарства, а может запытают мен до смерти чтобы узнать как я это сотворил.

Я провёл ладонью по поверхности. Гладко, как отполированный мрамор, только теплее. Постучал костяшкой по плите и услышал глухой, плотный звук. А самое главное ни внутри ни на поверхности не было пузырьков.

При работе с эпоксидкой самая главная проблема это чёртовы пузырьки. Для их устранения используют вибростолы или просто постукивают по форме чтобы воздух вышел из укромных местечек. А здесь слизь растеклась так плотно, что заполнила все участки без исключения.

— Получилось. — прошептал я улыбаясь.

Теперь столешницу нужно поставить вертикально, чтобы осмотреть со всех сторон, хорошенько отшлифовать и покрыть лаком. Я сбил каркас киянкой и попытался приподнять столешницу за край, но она даже не шелохнулась.

Слой застывшей слизи толщиной в четыре сантиметра, пара досок, немного коры, мха и камешков, а вместе это весило килограммов семьдесят, а то и больше. Для моего истощённого тела, это примерно как для муравья поднять кирпич.

Я попробовал ещё раз. Выпрямил спину, согнул ноги, чтобы поднять тяжесть за счёт ног, а не спины и потянул вверх. Кряхтя от натуги я понял что всё бесполезно. Столешница словно приросла к полу и сдвинуть её в одиночку было так же реально, как сдвинуть бетонную плиту перекрытия голыми руками.

Мне нужна помощь, а помощь в деревне, где от тебя шарахаются, как от чумного, ресурс более дефицитный, чем золото…

Я вышел на улицу и огляделся, надеясь увидеть хоть одно доброжелательное лицо. Утренняя деревня просыпалась лениво: дымили трубы, кудахтали куры, где-то мычала корова. Улица была почти пуста, если не считать старика, шаркавшего по дороге в сторону колодца с пустым ведром в руке.

Старик был сухой, жилистый, с морщинистым лицом цвета печёного яблока и белой бородой, заправленной за пояс. Шёл медленно, прихрамывая на левую ногу, и ведро в его руке покачивалось с характерным скрипом.

— Дед! — окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Подсоби, а? Поднять хреновину одну нужно, тяжёлая, зараза, один не справлюсь.

Старик остановился, повернулся и окинул меня презрительным взглядом.

— Ты чё, молодого увидел, что ль? — скрипнул он, сощурив глаза, в которых не было ни капли сочувствия. — Я за так спину гнуть не намерен. Мне уже за шестой десяток. Спину ежели прихватит, то хоть в гроб полезай.

Справедливо. В этом мире ничего не давалось бесплатно, и я это понял уже давно. Как на стройке: хочешь, чтобы электрик кинул кабель вне очереди, неси бутылку. Хочешь, чтобы крановщик задержался на час, плати за переработку.

— А чего тебе нужно, дед? — спросил я. — Может, помочь чем?

Старик почесал бороду, пожевал губами и кивнул:

— Ну, так-то воротина у меня перестала закрываться. Вторую неделю мучаюсь, подпираю колом. Если починишь, помогу с твоей хреновиной.

— Запросто. — Улыбнулся я, забежал в мастерскую, взял киянку, зубило и пилу, а после отправился следом за стариком.

Его изба оказалась намного крупнее моей хибары. Но выглядела так же паршиво. С просевшим крыльцом и покосившимся забором. Ворота были двустворчатые, на деревянных петлях, и проблема обнаружилась мгновенно.

Левая стойка просела. Видимо, подгнил нижний венец, и створка уехала вниз, цепляясь нижним краем за землю. Классический случай, который я видел раз двести на объектах реставрации.

Решение было простым: подложить под стойку камень, выровнять по уровню и закрепить. Нашёл подходящий булыжник у забора, поддомкратил стойку рычагом из жерди, сунул камень под основание, подбил киянкой. Проверил, створка пошла свободно, не задевая земли. Пять минут работы, если не считать времени на поиск камня. Старик проверил ворота, открыл-закрыл пару раз и одобрительно хмыкнул:

— Ну чё, спасибо, что ль, — буркнул он и повернулся к дому с видом человека, который считает сделку закрытой.

— Э, — окликнул я его, — а мне помочь? Мы же договаривались, дед!

Старик отмахнулся, не оборачиваясь:

— Не кипишуй, — бросил он через плечо, и, задрав голову к окну, рявкнул с такой мощью, которой трудно было ожидать от тщедушного тела: — Петруха! Сукин сын! Подь сюды!

Тишина. Потом скрип половиц, глухой удар, невнятное бормотание, и из дверей дома вывалился здоровенный детина. Коренастый, широкоплечий, с рыжими волосами, торчащими во все стороны, как солома из стога, и россыпью веснушек на круглом добродушном лице. Лет двадцати пяти на вид. В мятой рубахе, с заспанным лицом.

— Чё случилось, дед? — зевнул он, почёсывая затылок.

— Иди с Яриком, — дед ткнул в мою сторону узловатым пальцем. — Помоги ему. Чё-то там поднять надо.

Петруха перевёл взгляд на меня, и в его сонных глазах промелькнуло сомнение:

— А мне оно зачем? — протянул он, явно не горя энтузиазмом.

Дед, не говоря ни слова, пнул Петруху прямо по берцовой кости, да так что парень запрыгал на одной ноге, потирая место ушиба.

— Живо, я сказал! — рявкнул старик. — Ты в моём доме живёшь, моё жрёшь, а значит делаешь, что я тебе говорю!

Петруха обиженно посмотрел на деда и нехотя зашагал за мной. По дороге к мастерской мы молчали первые минуты, потом Петруха покосился на меня и вдруг спросил:

— Чёт ты давно не бедокурил. Пить, что ли, бросил?

Я посмотрел на него с интересом, потому что это был первый человек в деревне, кроме Древомира, который заговорил со мной не для того, чтобы оскорбить.

— Ага, типа того, — ответил я.

— Это правильно. А то у меня папанька в прошлом месяце от перепою помер. Печень отказала. Так лекарь сказал. Ты бы тоже подох, ежели не остепенился бы.

— Может, ещё и подохну, — сказал я, криво улыбнувшись. — Через недельку.

Петруха нахмурился, не поняв моей иронии, но задавать вопросов не стал.

Мы вошли в мастерскую и я пропустил Петруху вперёд, указав на столешницу, лежащую на полу:

— Вот. Нужно поднять и поставить вертикально.

Петруха подошёл к столешнице, примерился, ухватил столешницу за край одной рукой, крякнул и поднял её легко словно лист картона. Он поставил столешницу вертикально, прислонив к стене. А потом замер и уставился на неё, раскрыв рот от удивления.

Столешница, повёрнутая лицом к свету, из единственного окна мастерской, выглядела шикарно. Прозрачная «река» из застывшей слизи играла на свету, преломляя лучи, и в её глубине мох казался живым, подводным лесом, камешки блестели, как самоцветы, а обожжённые доски с их рельефной текстурой создавали контраст, от которого вся композиция приобрела глубину.