Полукровка - Джунг Меллони

Но этот проблеск угас, едва я, сбежав вниз, увидела отца. Он стоял один посреди опустевшей прихожей, безвольно опустив длинные руки. Воздух был выжжен и пах розмарином и сталью – едким, неуловимым запахом телепортации, запахом безвозвратной потери.

– Пап? Они… и вправду ушли?

– Ушли, – его голос тихий и пустой, словно эхо в давно покинутой пещере. В нём не было ничего.

Слёзы, предательские, жгучие, выступили на глазах, застилая всё пеленой. Я грубо, с силой смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на коже соль и стыд.

– Робби… мы не можем оставить его с ней. Она… она его сломает. Она выжжет в нём всё живое, оставив только дар. – Я говорила это шёпотом, почти беззвучно, но каждый звук отдавался во мне острой, режущей болью.

Но в глубине моей душе теплилась надежда, что с ним она так не поспит, как поступала со мною.

И тут отец вдруг поднял голову. В его потухшем, опустошённом взгляде вспыхнула искра – не надежды, нет, ещё слишком рано, а яростной, отеческой решимости. Он сделал шаг ко мне, тяжёлый, но твёрдый, и его руки крепко, почти больно сжали мои плечи.

– Слушай меня, Эли. Я даю тебе слово. Клянусь своими исследованиями, своей честью и памятью всех наших предков. Я сделаю всё, что в моих силах. Я верну твоего брата. Мы вернём его домой. Что бы для этого ни потребовалось.

Это была не просьба и не утешение. Это была клятва. Клятва, произнесённая на пепелище нашей семьи. И в тот миг она стала первой твёрдой почвой под ногами в этом рушащемся, потерявшем опору мире.

Слёзы снова попытались прорваться наружу, но я снова грубо смахнула их. Слёзы – плохой проводник магии. Они гасят внутренний огонь. И ещё хуже – они плохая опора.

«Я сильная», – сказала себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – «Я справлюсь. Мы всё наладим. Мы вернём его».

Глава 2

Два дня в доме царила гнетущая, звенящая тишина, которую нарушал лишь приглушённый, монотонный шёпот отца из-за двери его кабинета. Он не пытался «что-то наладить» или собрать осколки – он колдовал. Воздух в прихожей вибрировал, словно натянутая струна, от сдерживаемой энергии и тысяч неудавшихся попыток сканировать эфир на следы ушедшего артефакта. Я пыталась заглушить подкатывающую к горлу тревогу, уткнувшись в свитки по Теургии, но руны и формулы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл.

Дом, ещё недавно наполненный плотной смесью их магических аур – резкой, сладковато-цветочной материнской и спокойной, металлической, с запахом озона и старого пергамента, отцовской – теперь казался вымершим, осиротевшим. Каждый предмет, каждая пылинка в солнечном луче, хранившая незримый отпечаток её присутствия, давила на плечи невыносимой, физической тяжестью. В порыве слепого отчаяния я собрала её самые яркие, пахнущие духами и амбре алхимические инструменты и кристаллы, на гранях которых навсегда поймалось её холодное отражение, и снесла в комнату Робби. Дверь я не просто закрыла – я запечатала её знаком Молчания, чтобы даже память о ней не могла просочиться наружу и отравить воздух, которым мы дышим.

Вечером второго дня мы сидели на кухне, и тишина между нами была густой и липкой. Вместо привычного ароматного рагу с усилителями магии, от которых по воздуху расходились радужные, переливчатые круги, в наших тарелках дымилась простая, постная похлёбка. Безвкусная. Серая. Обычная. Как и всё теперь. Отец резко отодвинул свою тарелку, и ложка громко, почти неприлично звякнула о край фаянсовой чашки, нарушив затянувшееся, утомительное молчание.

– Эль, – он произнёс моё имя тихо, но в гробовой тишине кухни оно прозвучало, как удар колокола, заставляя меня вздрогнуть. – Мне нужно сказать тебе нечто важное.

Я не подняла глаз от своей тарелки, в которой плёнка медленно затягивала поверхность. Внутри всё сжалось в комок.

– Если это о грантах Совета или о том, что денег нет, – мой палец непроизвольно, сам по себе, вывел на гладкой поверхности стола успокаивающую руну, – не трать силы. Мы справимся. Я могу бросить Академию, найти работу… Подметать улицы или мыть реторты у алхимиков.

– Нет. Всё… сложнее. – Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе был груз всех прошедших часов отчаяния. – И, как это ни парадоксально, лучше, чем мы думали. Мы можем остаться, если ты захочешь. Твоё слово будет решающим.

Теперь я посмотрела на него, наконец оторвав взгляд от безвкусной похлёбки. В его усталых, обведённых тёмными кругами глазах читалась не безнадёжность, а странная, напряжённая неуверенность, будто он сам не знал, какую новость принёс.

– Говори.

– Твоя мать… ошиблась. – Он произнёс это слово с горьким, металлическим привкусом, будто разжевал ягоду терна. – Совет не отверг мои исследования. Они были… приняты. Более чем. Мне предложили возглавить новый, отдельный департамент дистанционной телепортации. Дают полное финансирование, команду, ресурсы.

По телу разлилось жгучее, почти болезненное чувство облегчения, смывшее на мгновение всю усталость и отчаяние.

«Так она всё-таки ошиблась! Её поспешный, яростный уход был не из-за его провала, а из-за её собственного слепого неверия, её вечной спешки к мнимому величию!»

– Это же… великолепно! – Восклицание вырвалось само собой, сорвавшись с губ вместе с комом, подступившим к горлу. Я вскочила, и стул с грохотом отъехал назад, и первая, самая главная мысль пронзила меня, как молния: – Значит, мы можем сейчас же, немедленно, выполнить твоё обещание! Мы можем вернуть Робби! У тебя теперь есть сила, статус!

Он помрачнел. Тень, тяжёлая и густая, легла на его лицо, погасив мою внезапную радость.

– Обещание, которое я дал, остаётся в силе. Я не откажусь от него, пока жив. Но теперь оно связано с условием, которое… меняет всё. Новая должность… Лаборатория и весь комплекс находятся не здесь. Они в Астральной Цитадели, что парит над самыми облаками Империи Аэтрин. Нам… нам придётся переехать. – Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде читалась мучительная неуверенность и жалость. – Но если ты скажешь «нет»… Мы остаёмся. Я откажусь от поста, останусь здесь простым исследователем и буду искать другой способ вернуть твоего брата. Ты же так хотела остаться. Вложила в это столько сил… В общем. Решай ты.

Я всё поняла. Мгновенно и безоговорочно.

«Его жизнь, его работа, его великое открытие, ради которого он прожил лучшие годы… Всё, ради чего он дышал. А что я? Моя жизнь? Мои друзья? Моя Академия? Академию я смогу закончить и там, с Мери и Лекс буду связываться через зеркала связи… Вот только Ник… Его тёплое, надёжное плечо, его улыбка…»

Моё сердце сжалось, будто в тисках, предвосхищая боль предстоящего прощания. Но я видела надежду в его глазах – первую за эти двое суток. И видела цену, которую он готов был за меня заплатить.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и посмотрела на него, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Пап, мы едем. Только после моего экзамена и… прощания с друзьями. Хорошо?

Он не ответил. Он просто засиял от счастья, и это сияние было таким ярким, таким чистым и таким долгожданным, что на мгновение затмило всю боль в моей груди. Но, поднявшись в свою комнату и закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, и сомнения накрыли меня с головой, холодной и тяжёлой волной:

«Что я наделала? Боже, что я наделала? Я хочу остаться! Здесь мой дом, моя жизнь… Но я не могу. Не могу отнять у него это… Не могу стать новой причиной его крушения.»

Глава 3

Утром, не откладывая в долгий ящик, я отправилась на площадь к фонтану. Светящаяся вода, струящаяся по отполированному лунному камню, обычно успокаивала меня, унося тревоги в свои переливчатые глубины. Но сегодня её тихое журчание звучало как похоронный марш по всему, что я любила. Я медлила, стараясь оттянуть неизбежный момент, впитывая в себя, словно губка, последние крупицы привычного мира: пронзительные крики разносчиков зелий, душащий сладкий запах горячих булочек с корицей из соседней лавки, беззаботный смех детей, спешащих куда-то по своим волшебным делам.