Со вздохом он развернул следующее письмо:
Ох, Васёнушка, так радостно слышать, что ты вняла советам. Маруська говорит, ты снова расцвела, похорошела. Как бы я хотела тебя увидеть — ты ведь мне почти как родненькая стала. Сердце за тебя ноет-болит. Кощей сказал Анисье, коли сын у тебя родится, будешь жить. А коли дочь… ох, даже рука не поднимается написать. Знай, мы обе молимся за тебя. И Эржена тоже — по-своему, по-навьи.
А, ещё вот новостью доброй тебя порадую: представляешь, поехал советник Ардан дивью столицу брать, согнал несметное войско упырей да злыдней. Думал, сам царь Ратибор ему навстречь выйдет, ключ от Светелграда вынесет на подушечке, а вместо этого дивьи ему бой дали! Да какой! Отбились и теперича наступать вздумали. А Ардан домой вернулся, хвост поджамши, теперь раны зализывает. Ух, Кощей и бушевал! Рожу ему самолично кулаком подправил, а все смотрели. Спросишь, а как же дивьим людям удалось с навьими полчищами справиться? А вот как — богатырь у них объявился! Да не из дивьих, говорят, а из наших. Ну ты поняла: из смертных. Ванюшей зовут. А нашёл его чародей Весьмир — стародавний Кощеев недруг. Ну да Анисья сказала, что ты его знаешь.
Вот было бы любо, коли б энтот богатырь муженька нашего окаянного победил, да? Ну да об этом рано пока говорить. Но надеждою полнится сердце.
Последняя записка была хоть и самая новая, но ветхая. То ли мяла её в руках Василиса, то ли рыдала над ней, а может, и то, и другое вместе: кто теперь разберёт. Пришлось Радосвету разворачивать её очень осторожно, чтобы тонкая бумага не распалась прямо в руках. На Лиса он старался не смотреть, но даже спиной чувствовал его присутствие: будто бы чёрная туча позади собралась, опустилась на шёлковые подушки — того и гляди взорвётся громами, молниями да градом.
Василиса же, отвернувшись, смотрела в зарешеченное окно, думая, как водится, о чём-то о своём.
Вздохнув, словно перед прыжком в омут, царевич вперил взгляд в последнее письмо:
Дорогая Василисушка!
Ты хоть и просила не поздравлять — но как же без этого, родненькая? Сыночек же народился — здоровенький, ладный. Кощей сказал: на тебя похож. А это значит, ещё и красивый! Ух и повезло тебе!
С тех пор как эту весть услыхали, мы с Анисьей всё время боженьке хвалу воздаём, что уберёг он тебя от участи, которая хуже смерти. А то была бы ты как Елица… видала я её давеча: ни былой красы, ни разума — ничегошеньки не осталось. Тело всё перекособочило, рожа распухла, кожа полопалась… я-то ещё ничего, я ж её живой-то и не видела, а Анися как углядела её нынешнюю — чуть не сомлела с перепугу да от горьких чувств.
Алатана-змеюка вестям о сыночке твоём ничуть не обрадовалась, только кричала да ерепенилась — мол, всё равно княгиней Василиске не быть. Ведь Лютомил-то твоего Лютогора старше. А Ардан — тот аж зубами скрипел страшно-страшно, когда прознал о втором сыне Кощеевом. Ты будь осторожна, голубушка, а то кабы не случилось чего. Анисья говорит, зла они тебе желают, ищут способ вас с дитятей извести. Ты уж попроси Кощея тебя уберечь. Он сейчас для тебя что хошь сделает. Ходит с рылом начищенным, как медный таз, радуется, стало быть. Да и мы с Анисьюшкой за тебя рады-прерадёшеньки. Береги себя и маленького. А там, глядишь, и наладится всё. Богатырь-то тот, Ванюшка, вчера вместе с чародеем Весьмиром Серебристый лес у Кощея отвоевали. Авось и до замка дойдут когда-нибудь. Побыстрее бы.
Радосвет на всякий случай заглянул в шкатулку, потряс её даже: ну мало ли, а вдруг там двойное дно? Но нет, больше писем не было.
— И что же дальше? Настасья больше не писала?
— Нет, — Василиса вздрогнула, словно ото сна очнулась. — И Маруська наша куда-то подевалась. Может, схватили её с моим письмом — не знаю. А может, ещё что-то стряслось… Уже после, когда я по книгам колдовать по-навьи маленько выучилась, удалось мне с Анисьей разок-другой по зеркальцу связаться. Я спросила её про Настасью, а та — представляешь — сперва в несознанку ушла, мол, не знаю никакой Настасьи, о чём ты? И лишь когда я от расстройства слезу пустила, всё-таки призналась: да, была такая девица, купеческая дочка, да, под диктовку писала. Сама же Анисья грамоте не обучена, вот и пришлось Настеньку посвятить в наши дела. Но больше ни словечка не сказала — мол, нет больше такой девицы, и всё тут. Как и Марьяны нет. Считай, что и не было никогда — Кощею угодно, чтобы мы так думали. Думаю, Настасья эта тоже сбежать попыталась, за что и поплатилась. Но это всё домыслы. Не знаю я, что с ней сталось. А у Кощея спрашивать — себе дороже. Мне ведь об этой девице знать не положено… По правде говоря, я толком ничего и не узнала. В то время о других не думала, только о себе-любимой плакала. Раздражалась на её вопросы, настырницей считала. Ни разу не спросила, откуда она сама родом, как к Кощею попала… в общем, плохая из меня подруга вышла.
Она высморкалась в платок. Радосвет подумал, что, может, лучше будет сменить тему и что Василису как-то утешат вести о том богатыре:
— А про Ивана этого я не только слыхал, но и видал его даже. Из Дивнозёрья он, вестимо. Могуч, говорят, потому что сын кузнеца. С Весьмиром какой-то уговор у них. Иван его слушается, а больше никого — даже батюшке моему царю Ратибору перечить не боится. Могли бы поругаться — оба они нравом горячи, — но всё ж таки не поругались, потому как одно дело делают: пытаются Дивье царство защитить да Кощея поганого извести. Может, и управились бы давно, только не сумели выяснить, где его смерть запрятана. Потому и продолжается война. Так и будет, пока жив Кощей. А Иван этот, увы, не молодеет. Нам-то что пятнадцать лет — тьфу, миг один. А у него уж и седые волоски в льняных кудрях показались…
— Так что ж ему царь-то не предложил яблоко молодильное съесть? — ахнула Василиса. — Жалко ему, что ли?
— Ничего не жалко, — обиделся Радосвет. — Папка у меня не жадный вовсе, с самого начала этому богатырю яблоко предлагал: как знал, что война затянется. Да только Ванька сам отказался. Сказал, мол, не хочу видеть, как стареют и умирают мои родные-близкие, а я сам остаюсь юным. Не дар это, а проклятие — хуже смерти!
— Хуже смерти… — эхом повторила Василиса.
Она посидела немного, закусив губу и глядя в одну точку, а потом вдруг резко встала, подошла и тронула забившегося в угол Лиса за плечо:
— Ну что, сынок, теперь-то ты выполнишь мою просьбу? Выведешь нашего гостя из башни так, чтобы не попасться на глаза слугам Кощеевым?
— Ладно, выведу, — буркнул тот, обнимая руками свои тощие колени. — Только надобно темноты дождаться. И окарину мне свою дашь, мам? Чтобы без змеек…
— Конечно, дам, — Василиса с облегчением улыбнулась. Похоже, она всё-таки боялась отказа. — Ну что, до темноты ещё пара часов. Чем займёмся, мальчики? Может, в тавлеи поиграем?
— Ага, — у Радосвета загорелись глаза. — В тавлеи — это здорово! Обожаю их. Только предупреждаю: я всегда выигрываю!
А Лис, Кощеев сын, гордо вскинув острый подбородок, самонадеянно фыркнул из своего угла:
— Ха! Только не у меня!
Глава четырнадцатая
Беги, волчонок, беги…
За игрой время пролетело незаметно, и как ни кичился Радосвет своими умениями, а всё-таки проиграл Лису. Хотел было отыграться, но тут как раз стемнело и Василиса зажгла свечу на окне.
— Вот и вечер на дворе. Время прощаться, волчонок.
И так горько она это сказала, что у царевича на глаза навернулись слёзы. Страшно было подумать: а вдруг они с Василисой больше никогда не увидятся? Эту мысль он от себя прогнал с негодованием.
— Насчёт моей клятвы: она остаётся в силе, — на этих словах он осмелел настолько, что взял Василису за руку. — Обещаю, что найду способ освободить тебя!
Василиса руки не отняла, потрепала его по волосам и улыбнулась:
— Спасибо, мой маленький витязь.
Нет, ну вот обязательно надо было напомнить о возрасте, да? Пройдёт ещё каких-нибудь полсотни лет, и они будут выглядеть ровесниками. А если в годках считать, так Радосвет её вообще постарше будет. Но упоминать об этом он, конечно, не стал. Вместо этого повернулся к Лису и небрежно-деловитым тоном, каким молодцы из отцовской дружины разговаривали, молвил:
