— Вьюжка согласен сопроводить вас до Светелграда. Двоих он как раз унесет.
— Чего это ты расщедрился? — буркнул Лис, а Василиса шепотом добавила:
— Это он спасибо хотел сказать, да, вижу, разучился. Ничего, я от нас обоих благодарю тебя, воевода.
И тут Кощеевич хлопнул себя по лбу:
— Погодите, выходит, все это время я зря думал, что перстень мне не дастся?! Раз мать моя может его нести, то и я мог бы.
— Выходит, что так. Но работать оно у тебя все равно не стало бы, — кивнул Яромир.
— Значит, мы могли бы провернуть дельце только с ведьмой. Без тебя! Жаль, я раньше не догадался…
«Ну все, — подумала Тайка. — Сейчас снова поругаются». Но не тут-то было.
— Да что ты все ко мне цепляешься, как репей? Вроде сговорились против общего врага союзничать. Уже столько прошли, а ты все никак не угомонишься.
— Да просто бесишь ты меня! — фыркнул Лис.
— Ты меня тоже. Но я же терплю как-то — во имя общей цели.
— Хватит уже. — Огнеслава встала. — Лучше передайте мне пиалы. Выпьем чайку с травами и успокоимся.
— А не отравишь? — Кощеевич хоть и продолжил ерничать, но чашку свою отдал.
— Я подумаю! — хохотнула она, уперев руки в боки. — Хотя тебя травить — только яд переводить. Ты же бессмертный. Лучше я тебе травку-добрословицу подсыплю. Захочешь грубость сказать — а слово из глотки нейдет.
— Поздно меня воспитывать, целительница. Дурное наследие, кровь Кощеева, детство тяжелое…
— Игрушки деревянные, к полу прибитые, — шепотом подсказал Пушок.
И, конечно, разрядил обстановку. Огнеслава не стала придумывать колкий ответ, рассмеялась. Тем временем Василиса поднялась и схватила переметную суму:
— Не пора ли нам в путь?
— Что, даже чаю не попьете?! — ахнула целительница, и Яромир закивал:
— Может, с утра полетите? Зачем на ночь глядя?
— Дык самое время, — возразил дядька Ешэ, выпуская кольцо дыма. — Враг наш не дремлет, но ночью все симарглы серы. Можно будет прошмыгнуть незамеченными у упырей под носом. Василиса права: чего ждать-то?
Проводы вышли недолгими, будто все боялись прощаться — а вдруг навсегда? Времена-то лихие, всякое может случиться. Только Лис обнял и мать, и Маржану, выдав какое-то напутствие на навьем. Наверное, доброй дороги пожелал по-своему, по-колдунски…
Когда симаргл со всадницами скрылся вдали и все вернулись в юрту, дядька Ешэ, кряхтя, принес котел с пловом. Гости набросились на еду. Огнеслава, как и обещала, заварила травяной чай, от которого улучшилось настроение, а тревога не то чтобы совсем исчезла, но отступила — эх, жаль, что ненадолго.
Потом котел подчистили и убрали, очаг разгорелся сильнее, и Тайку совсем разморило. Она свернулась калачиком на овечьей шкуре и задремала. Пушок подсунул ей под голову подушку и замурчал над ухом, как трактор:
— Тай! А Тай! Мр-ры твою сумку нашли и сохранили. Щас одеялко тебе принесу. А хочешь зер-р-ркальце? Сморит — так хоть с Семеновной повидаешься… Глазки закрывай, баю-бай, мр-мр-мр…
Девушка на то и надеялась, но, увы, даже когда она заснула с мыслью о бабушке, пробиться в чужой сон не удалось. Вроде и на Дорогу сама вышла: босиком, но почему-то с сумкой — ходила-бродила, а все равно не пускало что-то. Словно водила тропка. Гринька в лесу любил так развлекаться. Сядет за кустом и считает: с какого раза человек поймет, что уже проходил мимо этой полянки? Интересно, на Дороге Снов может быть свой леший?
Ветер, будто подслушав ее мысли, засвистел-захохотал в уши. Ишь, насмешник! А Тайку вдруг осенило, что если бабушку решили спрятать ото всех, то и в сон к ней, небось, так просто не попадешь. Оберег охранный сделали, и все, никаких визитов. Обидно было, конечно, но Тайка понимала, зачем нужны эти меры предосторожности. Что ж, может, тогда к Маре Моревне в гости заглянуть?
Стоило ей только подумать о старой чародейке, как за спиной раздался знакомый голос:
— Здравствуй, ведьма! Не меня ли ищешь?
Тайка обернулась:
— Откуда вы знаете?
Ну точно: та стояла почти вплотную и улыбалась:
— Думаешь слишком громко.
Здесь, на Дороге Снов, Мара Моревна была молодой — как в Марину ночь, только волосы казались еще чернее — прямо вороново крыло, а кожа, наоборот, белее мела. И глаза прямо в душу смотрят. Конечно, от такой ничего не скроешь.
— Вообще-то я сначала бабушку искала, а потом о вас подумала.
— А не боишься по снам-то одна шастать? Нешто не помнишь, как в прошлый раз Доброгнева на тебя Горыныча натравила?
— Не боюсь. У Доброгневы всего два Горыныча в услужении, и оба сейчас на осаде заняты. Да и Кладенец у меня есть. А если не справлюсь — в волка превращусь и убегу. Тайка не хвасталась, просто рассуждала.
— На все-то у тебя ответ найдется, — хмыкнула Мара Моревна. — Растешь, ведьма. Коли волком теперь оборачиваться умеешь, значит, встретила мою подруженьку Люту?
— Вы знакомы?
— А как же! С самой зари времен. Дала она тебе шерсти-то?
— Дала. Только… вы принести просили, а шерсть там, я — тут. Как же быть? — У Тайки на глаза навернулись слезы. Это она что же, зря спала?
— А ты подумай, ведьма. Как ты Кладенец на эту сторону сна проносишь? И почему в джинсах оказываешься, даже если спишь без штанов?
— Потому что без штанов ходить неприлично, — усмехнулась Тайка, и тут до нее дошло. — Это как с платьем, которое я себе однажды наснила? Нужно просто представить то, что хочешь в сон принести?
— Правильно мыслишь. Ну да ладно, на первый раз я тебе помогу. Закрой глаза.
В лицо дохнуло ветром — уже не тем промозглым и насмехающимся. Этот пах свежей землей, талым снегом, ростками новой травы и коровьим молоком.
Тайка открыла глаза. Они стояли в продуваемом насквозь гроте. Снаружи выла метель, а в маленьком каменном отнорке за заборчиком, там, куда не добирался сквозняк, зеленели робкие побеги. На сене новорожденные среброрунные ягнята сосали овцематку, а в золотой чеканной чаше лежало маленькое сухое семечко.
— Где это мы?
— Там, где кончается зима.
— Но ведь она еще только начинается!
— Потому это место и укрыто до поры. После долгой ночи, когда родится новое солнце, семечко прорастет. Нравится?
— Очень! — У Тайки аж дух захватило, и она заговорила шепотом, чтобы не потревожить еще не случившееся чудо: — Мне кажется, здесь даже в воздухе пахнет надеждой.
— Верно приметила, ведьма: это она и есть. Ну, давай сюда свою шерсть. Только здесь и можно спрясть твоим друзьям новые судьбы. В этом деле без надежды никак.
Мара Моревна протянула ладонь, и девушка полезла в сумку: так, главное — верить в себя!
Ладонь погрузилась во что-то мягкое, теплое, и Тайка едва не взвизгнула от счастья: да, ей удалось наснить шерсть Люты.
— Мара Моревна, а вы сможете не две, а три нити сплести? Пожалуйста!
Ох, наверное, стоило сказать об этом раньше! Древняя чародейка вдруг нахмурилась:
— Что-то много у тебя друзей без судьбы, ведьма. Смотри, свою не потеряй.
И так серьезно это прозвучало, что у Тайки екнуло сердце:
— А это что, примета плохая?
— Примета — не примета, а зевать не след. Кто третий-то?
— Огнеслава… — вздохнула Тайка. — Яромирова невеста. И да, я правда хочу ей помочь!
— Меня не уговаривай, деточка. Себя уговори.
Тайка скрипнула зубами:
— Я обещала Индрику, что не буду врать. Да, я не хочу ей помогать. Но «не хочу» — не значит «не буду». Это не ради нее, а ради Яромира.
— Выходит, сильно ты любишь этого Дивьего парня?
Тайка не понимала, чего Мара Моревна от нее добивается. Но невысказанная правда жгла губы огнем, поэтому она кивнула:
— Люблю. Только вы ему не говорите, пожалуйста.
— А что же ты глаза-то опустила, милая? Будто бы стыдишься своей любви?
Чародейка подняла ее голову за подбородок и заглянула в глаза. Ой, оказывается, у нее зрачки не просто черные, а с золотинками!
— Да неловко как-то. — Тайка шмыгнула носом. — У него невеста нашлась, а тут я — маленькая глупая девчонка. Как-нибудь перетерплю, в общем. Подумаешь, втюрилась. Не я первая, не я последняя.
