Великий Кузнец (СИ) - Олл Анри

- Двенадцать тварей, два уха на каждого… выходит двадцать четыре медяка от старосты в Зорени. Мелочь, но на четыре порции доброго пива в кабаке хватит. Бонус к оплате за сопровождение.

Он усмехнулся, и в его широком бородатом лице не было ни жестокости, ни отвращения: лишь удовлетворение от хорошо выполненной работы и приятной денежной прибавки.

Я смотрел на эти уши, на спокойные лица авантюристов, и понимал: для них это была просто работа. Опасная, грязная, но рутинная. Для меня же это стало еще одной прививкой реальности этого мира. Здесь за твою жизнь и безопасность платят не только серебром, но и умением быстро и эффективно лишать жизни других. И этот урок, отпечатанный в памяти запахом крови, хвои и страха, был куда ценнее любых рассказов о рангах и подвигах.

Караван тронулся дальше, оставив позади тихую поляну с телами и тёмными пятнами на земле. Лесные птицы, будто убедившись, что опасность миновала, снова защебетали. Но для меня этот лес уже никогда не будет прежним.

…

36. Дом Громовых

…

Последний поворот дороги перед Зоренем. Тут рос кривой дуб с вывороченными корнями, похожий на спящего великана, тут же лежал старый придорожный камень с выщербленной поверхностью. И вот, когда повозки, обогнув этот камень, выкатили на пригорок, она открылась перед нами во всей своей неброской, родной простоте: Зорень.

Не монументальный Аргонис с его огромной цитаделью, уходящей в небо, не суровый, вырубленный в скале Глыбоград. А именно Зорень: низкие, добротные срубы под тёмной, намокшей от недавнего дождя дранкой крыш, кудрявые дымки из труб, запах печного дыма, свежескошенного сена и влажной земли. Пшеничные поля, уже давно поредевшие после уборки со стогами сена, подступали к самым огородам. В центре, над всеми домами, возвышался знакомый, уютный силуэт центрального монолита с его жёлтым кристаллом, светившим сейчас мягким, рассеянным через лёгкую дымку светом. От этой картины что-то ёкнуло глубоко внутри, в том самом месте, где живёт понятие «дом».

Аня, сидевшая рядом, тоже притихла, широко глядя на открывающийся вид. Для неё это был чужой, но обещающий покой мир.

Караван Василия, не останавливаясь, покатил по главной, единственной по-настоящему широкой улице к его собственному подворью и амбару. Нас (меня и Аню) он высадил как раз на развилке, у старого колодца с журавлём.

- Ну, что ж, - сказал купец, спрыгивая со своей повозки. - Вы дома. Яр, передавай привет отцу. Работал ты неплохо, не подвёл. - Он кивнул, и в его глазах читалось деловое одобрение.

Потом он повернулся к Ане, и его голос стал чуть мягче.

- Девушка, а тебе повторю своё предложение. Умения твои для счёта и письма годятся, да и голова на месте. Если захочешь, место помощницы у меня всегда найдётся. Работа не пыльная: с документами, с учётом. В Аргонисе или здесь, когда караван стоит, подумай: денег не сундук, но жить можно.

Аня посмотрела на него, потом на меня, на тихую, спящую улицу, на дымок из трубы одного из дальних домов. На её лице промелькнула тень той самой взрослой усталости, что пока стала её новой чертой. Она вежливо, но твёрдо покачала головой.

- Благодарю вас, господин Василий. Вы очень добры. Но… я останусь с Яром.

В этих словах не было каприза или романтики. Была простая, железная необходимость: она потеряла отца, дом, всё, что знала. Я, пусть и мальчишка, был теперь единственным якорем в этом шторме, связью с её прежней жизнью, с отцом, который взял меня в ученики и даже считал достойным своего наследия.

Василий понял. Он не стал настаивать, лишь кивнул.

- Как знаешь. Дверь моя открыта, если передумаешь. Удачи вам.

Он махнул рукой вознице, и караван медленно потянулся дальше, к его усадьбе, оставив нас двоих стоять у колодца с нашими небольшими узловыми сумками.

Я глубоко вдохнул воздух родной деревни. Пахло знакомо: дымом, хлебом да скошенной травой. Взяв свой рюкзак и протянув руку, чтобы помочь Ане с её свёртком, я двинулся по улице к нашему дому.

Он был на отшибе, ближе к лесу, где у отца была и мастерская, и небольшой участок леса для заготовки древесины в случае необходимости. Дорога казалась и бесконечно длинной, и промелькнувшей за мгновение. Вот лавка, где торговали солью и всякими деревенскими мелочами, вот лужайка, где я с соседскими пацанами гонял мяч из тряпок, вот хата старого соседа…

И вот он, наш дом. Небольшой, но крепкий сруб, сложенный руками отца, с резными наличниками на окнах (моя первая серьёзная плотницкая работа под его руководством). Из трубы вился ровный жирный дымок: мама, должно быть, готовила обед. Во дворе, под навесом, валялись свежие стружки и пахло сосной: отец явно был за работой.

Я остановился у калитки, давая себе секунду. Аня замерла рядом, нервно теребя край платка. Я толкнул калитку: раздался скрип, знакомый до слёз и тогда из-за угла дома появился он.

Степан Громов, мой отец: в своей неизменной посконной рубахе, заляпанной смолой и стружкой, с рубанком в руках. Он совсем недавно что-то обтёсывал, сосредоточенно наклонившись над доской. Услышав скрип, он поднял голову, чтобы посмотреть, кто идёт. Его взгляд, привычно-оценивающий, скользнул по мне, по Ане… и замер. Рука с рубанком медленно опустилась.

Он не сказал ни слова, просто стоял и смотрел. Его обветренное, привыкшее к труду лицо, обычно такое сдержанное, дрогнуло. В глазах, таких же, как у меня, мелькнуло недоверие, потом растущее, стремительное понимание, и наконец: чистая, безудержная радость, которую он даже не пытался скрыть.

- Яр… - вырвалось у него хрипло, одним выдохом.

А в этот миг распахнулась дверь в сени. На пороге, вытирая руки о фартук, возникла мама, Анастасия. Она словно почувствовала нечто мгновение назад, вышла и что-то собиралась сказать отцу, но её взгляд упал на нас. Настя замерла, словно ударилась о невидимое стекло, платок выпал у неё из рук.

- Мама, - сказал я, и голос мой, к моему удивлению, дрогнул.

Этот тихий звук сорвал все плотины. Мама издала что-то среднее между всхлипом и криком и бросилась через двор, не обращая внимания на лужи и стружки. Через мгновение её крепкие, натруженные, но нежные руки обхватили меня так, что затрещали рёбра, а её лицо, пахнущее тестом и родным, материнским теплом, прижалось к моей щеке. Она не плакала, она рыдала, беззвучно, всей грудью, сотрясаясь в моих объятиях, и при этом что-то бормотала, бессвязное и бесконечно нежное: «Сынок… родной… живой… дома…»

Отец подошёл медленнее, но его огромная, широкая ладонь легла мне на плечо, сжимая так, будто проверяя, настоящий ли я. В его глазах стояла влага.

- Привёз тебя Василий? - спросил он наконец, голосом, сиплым от сдерживаемых эмоций. - А это кто?

Я аккуратно высвободился из объятий матери, которая теперь, всхлипывая, разглядывала меня, будто проверяя, цел ли.

- Папа, мама, - сказал я, отводя руку в сторону Ани, которая робко стояла в двух шагах. - Это Аня - дочь мастера Григория Железнова, у которого я был в учениках. Её отец… её отец погиб, а кузня сгорела. Ей негде… Я сказал, что она может остаться с нами.

Наступила секундная тишина. Мама, вытирая слёзы краем фартука, первая опомнилась. Её взгляд, полный ещё неостывшей радости за меня, смягчился уже по-другому, наполнившись материнской, всеобъемлющей жалостью. Она шагнула к Ане.

- Деточка ты моя… - выдохнула она и, не говоря больше ни слова, обняла девушку почти так же крепко, как меня. Аня сначала застыла, потом её тело дрогнуло, и она тихо, по-детски, разрыдалась, уткнувшись лицом в плечо Анастасии. Все её взрослая сдержанность, вся вынужденная стойкость последних недель рухнула в этом простом, тёплом, безоговорочном объятии чужой, но такой доброй женщины.

Отец смотрел на эту сцену, и его суровое лицо смягчилось. Он кивнул, раз и второй, будто утверждая что-то про себя.

- Значит, так, - произнёс он весомо. - Раз уж Яр привёз, значит, семья. Места хватит. - Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался немой вопрос о тысяче деталей, но он отложил их на потом. - Заходите в дом, чего во дворе стоите. Обед похоже готов, как раз…