Великий Кузнец (СИ) - Олл Анри

Пока же я слушал мерный стук отцовского топора, вдыхал запах смолы и свежей стружки, и чувствовал, как осеннее спокойствие тяжёлое и сладкое, как мёд, окутывает наш дом. Но где-то на краю сознания, подобно далёкому эху, все еще звучал визг гоблинов и сражающийся в пожаре учитель. Лес молчал за околицей, но его присутствие ощущалось в каждом дуновении ветра, доносившего запах хвои и сырой земли. И я как-то понимал: это затишье, передышка. А за затишьем всегда идет буря и к ней надо готовиться.

…

38. Суть дара

…

Октябрь пришёл в Зорень неспешно, как старый, неторопливый мастер, окрашивающий мир в окончательные, бесповоротные тона увядания. Утренние заморозки стали привычными, покрывая серебристым инеем пожухлую траву, крыши и забытые во дворе вёдра. Воздух приобрёл ту особую, лезвийную остроту и прозрачность, когда каждый звук (стук топора, крик вороны, скрип телеги) отдаётся в ушах с неестественной чёткостью. Лес сбросил последние листья и предстал чёрным, ажурным кружевом голых ветвей на фоне низкого, серого неба.

В этом ритмичном, предзимнем затишье я старался не терять форму. Не только плотницкую, но и ту, что начал нарабатывать в Аргонисе: форму духа и тела. Каждое утро, ещё затемно, я выходил во двор. Я дышал, видя, как выдох превращается в белое облачко, делал простые, но выматывающие упражнения: приседания, отжимания от замшелого колода, подтягивания на прочной ветке старой яблони. Мышцы, привыкшие к подъёму тяжестей в кузнице и у купца, благодарно отзывались на нагрузку, становясь не буграми силы, а чем-то более прочным и эластичным. Я не гнался за мощью Игната Рыжеборода, я стремился к ловкости Катерины, точности Льва и выносливости Бориса.

А после работы в мастерской, когда пальцы пахли сосной, а в волосах застревала стружка, я принимался за главное: тренировку дара.

Мой дар был странным, ограниченным, почти курьёзным, но это было моё. Я доставал из потайного кармашка рюкзака волшебную лупу моего учителя. Простая на вид, в деревянной оправе, она была холодной на ощупь и чуть тяжелее, чем должна была быть. Через неё я проверял свои старые работы. Надпись на том самом железном гвозде, что валялся на подставке в углу: «Изготовлен Яром Громовым, учеником Григория Железнова, кузня «Алая Подкова», Аргонис». Буквы, видимые только через линзу, поблёкли, стали слегка размытыми, будто написанные на песке, по которому прошлась лёгкая волна. Максимум год, как я предполагал, и метка моего дара исчезнет. Почему? То ли сила метки была ограничена изначально, то ли требовалось подпитывать её периодически новой маной - я не знал. Факт оставался фактом: мои надписи были не вечными. Я попробовал нанести новую поверх старой, без результата, лишь зря потратил свой дух. Я могу использовать свой дар только на новых, недавно изготовленных предметах. Как вариант, можно будет переплавить гвоздь, но это уже совсем иное дело, старая метка в любом случае исчезнет от этого. Если сломать и починить вещь или немного изменить – она также не начинала удовлетворять условиям дара.

Как оказалось, лупа также имела свое (дистанционное) ограничение. Если отодвинуть её от зачарованного предмета больше чем на двадцать сантиметров - надпись расплывалась в цветное марево, а затем исчезала. Никакого «сканирования» комнаты на наличие магических артефактов и тем более всей деревни на наличие мифических руд, только в упор. Жаль конечно, но вполне справедливо.

Тем не менее, я не отчаивался и продолжал: каждый вечер, сидя на своей кровати в горнице при свете сальной свечи, я сосредотачивался. Чувствовал внутри тот самый ресурс: ману, что назвали тут духом, но сути это не меняло. Я тратил его каждый раз до последней капли: выжимал из себя, как из лимона, пока в голове не начинало звонко шуметь, а перед глазами не появлялись чёрные точки. Надпись на последней за день ложке или деревянной игрушке давалась с трудом, буквы еле-еле выводились, но я настаивал. Логика была проста: если мана - это выносливость, то её надо качать, как мышцы в качалке. Пусть у меня нет таланта метать огненные шары или призывать элементалей, но этот «мускул» у меня был, а кто знает, что может пригодиться в будущем?

Так и шли дни: утро - физкультура, день - плотничество, вечер - дар. Размеренно, почти монотонно. Пока в эту рутину не ворвались они - местная ребятня.

Сначала заглядывали украдкой, прячась за углом дома. Потом, осмелев, стали приходить открыто. Кто младше меня, семи-восьмилетние сопляки с разбитыми коленками и любопытными глазами, кто постарше, лет четырнадцати, уже с налётом подростковой важности, но тем не менее заинтересованные. Слухи о «городском» мальчике, который умеет писать невидимые буквы разнеслись по деревне быстрее осеннего ветра. Хотя все эти дети и так знали меня, но нет, теперь я был «городским», словно они видели меня впервой.

- Яр, правда, что ты в Аргонисе драконов видел? - спрашивал один. - А покажи свою волшебную палочку! - требовал другой. - Сделай мне деревянный кинжал! С надписью! - просил третий.

Я отмахивался от глупых вопросов, но на просьбы об игрушках часто соглашался. Брал обрезок доски, нож, и пока отец отдыхал после обеда, вырезал грубые, но узнаваемые фигурки: лошадку, птицу, кораблик. Потом, когда дети, затаив дыхание, смотрели, я делал вид, что сильно колдую какую-нибудь абракадабру и наносил метку. Обычно просто: «Игрушечная деревянная лошадка. Сделано Яром Громовым». Потом давал посмотреть через лупу. Их восторгу не было предела. Они толпились, тыкая пальцами в стекло, шепчась: «Вона, буква «Я»! Видишь?». Для них это было чистой магией, волшебством, и я, ненароком, стал для деревенских детей чем-то вроде сказочника-чародея, причем их же возраста.

«Ха-ха-ха, вот она популярность, надеюсь им вскоре надоест…» - иронично подмечал я сам себе.

И вот как-то в один из таких дней, ко мне подошёл самый младший из всей ватаги. Мальчишка лет пяти, может, шести. Щупленький, в старшем братовом тулупчике, сваливающемся с одного плеча. Лицо испачкано чем-то липким, нос подтёк, но глаза - огромные, синие, доверчивые. Он молча протянул мне палку. Не абы какую, а довольно прямую, длиной примерно в его рост, уже слегка ободранную от коры.

- Сделай меч, - буркнул он, не глядя мне в глаза, а уставившись куда-то в район моих сапог. - Острый меч.

- Острый? - переспросил я, принимая палку. - А название какое хочешь? «Меч воина»? «Клинок дракона»?

Мальчик покачал головой, и его взгляд на секунду встретился с моим. В нём не было мечтательности, с которой другие дети просили игрушки. Был расчёт, упрямая, детская целеустремлённость.

- Просто «острый меч», чтобы он был острый, потому что я хочу острый меч. Тогда Петька со всей своей рогаткой не будет главным. Я ему нос утру.

В его логике была железная, неопровержимая детская правда. Он хотел не красивую надпись, не магический артефакт, а утилитарное преимущество. Чтобы меч был острый и точка.

Я вздохнул: ну что ж, ребёнок же, почему бы не пойти навстречу? В конце концов, мои метки не придают свойств, так что его меч от слова «острый» острее не станет. Но для него это важно.

- Ладно, - сказал я. - Но сегодня не могу: работы много. Приходи завтра, после обеда. Готово будет.

Малыш кивнул, серьёзно, по-взрослому. Сказал сиплое «спасибо» и убежал, подскакивая на кочках.

Вечер. В доме тихо. Отец с матерью уже отправились спать. Аня, помыв посуду, тоже ушла в свою закутку (отец сколотил ей перегородку). Я сидел на своей кровати, при свете огарка свечи, передо мной лежала та самая палка. Я обстругал её ножом, придав более чёткую форму: подобие клинка с расширением у рукояти, даже наметил крестовину-гарду парой надрезов. Получилось грубо, но для «острого меча» пятилетнего воина сойдёт.

Взял её в руки: дерево было сухое, прохладное. Я сосредоточился. Маны было под завязок, она уже успела полностью восстановится, а этот меч был моей первой тренировочной подделкой. Я представил буквы, не «изготовлено», не «сделано», а просто: «острый меч»: чистое утверждение и определение, детское желание, отлитое в магический текст. Я направил внутренний ресурс в кончики пальцев, ощущая, как они слегка холодеют. Как всегда, начал выводить невидимые чернила в воздухе над деревянным лезвием.