Великий Кузнец (СИ) - Олл Анри

«О»… Пошло легко. «С»… Мне показалось или запас сил таял быстрее обычного? «Т»… Голова закружилась? «Р»… Появилась знакомая тяжесть в висках. «Ы»… Я уже почти выдохся, но надо дописать. «Й»… Последняя буква, я собрал всё, что осталось, все крохи, все остаточные импульсы. И в момент, когда я мысленно поставил точку, случилось нечто, чего раньше никогда не было.

Вместо привычного легкого чувства опустошения и усталости, из палки в мои пальцы ударила… обратная волна. Не отток, а стремительный, жадный всасывающий поток. Будто деревянный клинок оказался не предметом, а дырой, демоном и пустотой, которая жадно потянула в себя не только остатки моего духа, но и что-то ещё, словно что-то жизненно важное.

Я не успел даже осознать, что происходит. Перед глазами взорвалась ослепительная белая вспышка, смешавшаяся с чёрными спиралями. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный рёв. Я почувствовал, как моё тело стало невесомым, как будто проваливается сквозь кровать, сквозь пол, в какую-то бездонную, холодную бездну.

Последнее, что я увидел перед тем, как сознание отключилось, это иллюзорный двойной-тройной деревянный меч, выпавший из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упавший и воткнувшейся острием прямо в пол. Затем наступила тишина и беспросветная, абсолютная чернота.

…

39. Цена опрометчивости

…

Сон, в который я провалился, был не отдыхом, а пропастью. Глухой, чёрной, лишённой снов и ощущений. Я не спал - я отсутствовал в этом мире. И когда голос, настойчивый и встревоженный, начал пробиваться сквозь эту непроглядную толщу, моё сознание сопротивлялось, цеплялось за пустоту, но...

- Яр… Яр, проснись. Уже поздно.

Голос Ани. Он звучал где-то очень далеко, будто из другого помещения. Я попытался заставить веки разлепиться. Они были тяжёлыми, словно отлитыми из свинца. Сквозь щель ресниц пробился тусклый, осенний свет, застилаемый знакомым потолком нашей горницы. Всё тело ломило, каждая мышца отзывалась тупой, разлитой болью, будто меня всю ночь молотили мешками. Голова была ватной, мысли плыли медленно, вязко, как патока. Я проспал. Впервые за долгое время я проспал не только утреннюю тренировку, но и завтрак.

- Яр? - Аня склонилась надо мной, её лицо, обычно спокойное, было бледным, с тенью тревоги в карих глазах. - Ты в порядке? Ты… ты очень странно выглядишь.

Я попытался сесть, и мир накренился. Пришлось опереться на локоть. В горнице пахло пылью, старой шерстью одеяла и… чем-то ещё. Едва уловимым запахом озона, как после далёкой грозы. И тут мой затуманенный взгляд упал на пол возле кровати.

И всё встало на свои места с ледяной, беспощадной ясностью. Из половицы, прямо между моей кроватью и стеной торчал он: деревянный меч. Но не так, как должна была бы валяться игрушка. Он был воткнут в толстую сосновую доску пола: воткнут под небольшим углом, почти вертикально, на добрых три пальца глубиной. Дерево вокруг лезвия было не размочалено, как от тупого удара, а аккуратно рассечено, словно его вогнали туда не рукой ребенка, а кузнечным молотом. Точно это был не обструганный сучок, а хорошо заточенный отменной стали клинок.

Ледяная волна прошла по спине, смывая остатки сна. Я заставил себя подняться, сел на край кровати, не сводя глаз с торчащей из пола палки. Аня, следуя моему взгляду, тоже увидела её.

- Яр… что это? - прошептала она. - Как…

- Ничего, - выдавил я, голос был хриплым, чужим. - Всё в порядке. Только… никому. Ни слова даже маме с папой. Хорошо?

Я посмотрел на неё, и в моём взгляде, должно быть, было что-то, что заставило её быстро кивнуть. Доверие, выкованное в огне общей потери, оказалось сильнее любопытства и всего остального.

- Хорошо, - тихо сказала она. - Но… что случилось?

- Не знаю ещё, - ответил я честно. - Но, кажется… я научился настоящему зачарованию.

Медленно, с трудом, я наклонился и обхватил рукоять деревянного меча. Дерево было прохладным, обычным на ощупь. Я потянул, меч вышел из пола с лёгким, сухим щелчком, оставив после себя аккуратную, узкую щель. Я повертел его в руках. Форма та же - грубая, детская. Но края…

Я осторожно провёл кончиком пальца по тому, что должно было быть лезвием. И тут же дёрнул руку назад. На подушечке указательного пальца выступила ярко-алая капля крови.

«Острая, чёрт возьми»

По-настоящему острая. Я присмотрелся: лезвие не блестело, как металл, оно всё ещё имело фактуру дерева, слегка шероховатую, но его грань была невероятно тонкой и ровной, будто её не ножом стесали, а отшлифовали до бритвенной остроты каким-то алмазным нано-инструментом. От него исходило лёгкое, едва уловимое ощущение… напряжённости. Будто в дереве была скрыта пружина, готовая разжаться.

Мы молча пошли завтракать. Родители уже давно сидели за столом.

- Ой, соня наш городской, - с лёгкой улыбкой сказала мама, наливая мне в миску овсяную кашу с ложкой мёда. - Видно, ты вчера сильно перестарался или заболел может? Выглядишь-то ты, сынок, как поганка после дождя.

Отец, доедая свой хлеб, оценивающе покосился на меня.

- И вправду, здоров ли? - спросил он просто, но в его взгляде читалась отеческая забота.

- Устал просто, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. - Голова немного кружится. Пап, можно я сегодня… Отдохну.

Отец медленно кивнул.

- Отдыхай. Работа не волк, а здоровье не купишь. Аня, присмотри за ним.

Аня молча кивнула. После завтрака, когда родители разошлись по своим делам, я вернулся в горницу. Аня последовала за мной, закрыв за собой дверь. Я взял волшебную лупу и поднёс её к деревянному клинку.

Через увеличительное стекло, на том месте, где должна была быть полная метка, виднелись лишь первое слово: «Острый…». Остальное пространство, где должны были быть «… меч», представляло собой смазанное, мерцающее пятно, будто чернила расплылись или выцвели мгновенно. Но эффект-то был налицо! Меч был острым. Значит, моя воля, сформулированная в метке, сработала, но процесс потребовал колоссальной, непредвиденной цены: всей моей духовной силы и, возможно, чего-то ещё. Это было не просто наименование: это было… придание свойства. Настоящее, пусть и странное, нетипичное зачарование.

Отдавать такое ребёнку было безумием. Он мог легко пораниться или, что хуже, поранить кого-то ещё. Да и сам артефакт… он был слишком странным, чтобы выпускать его из виду.

Поэтому, немного отдохнув и почувствовав, как к телу по капле возвращаются силы (но не до конца, странная слабость сидела глубоко в костях), я вышел во двор и взял другую похожую палку. Под навесом в тишине, нарушаемой только криками улетающих на юг птиц, я выстрогал новый меч. Такой же грубый, детский. Потом, сделав глубокий вдох и с некоторой опаской (а вдруг опять?), сосредоточился. На этот раз я мысленно чётко сформулировал: это не приказ «быть острым», а просто имя. «Имя: «Острый меч»». И направил в изделие свой дух.

Процесс прошёл как обычно. Лёгкое головокружение, ощущение опустошения, но без эксцессов. Через лупу я увидел чёткую, полную надпись: «Имя «Острый Меч»». Меч оставался просто куском дерева, пусть и с невидимой подписью. Этот я и отдал позже подошедшему малышу. Его глаза загорелись таким восторгом, что мне стало немного не по себе, глядя на его наивную радость. Он схватил игрушку и помчался хвастаться, даже не подозревая, что стало с его первоначальной деревянной палкой.

А я остался сидеть на крыльце, глядя, как он убегает. В руках у меня лежал первый образец. Тот самый: лезвие, отточенное до опасной остроты магией, о существовании которой я даже не подозревал. Вопросы роем копошились в моей голове.

Что это было? Прорыв? Мутация дара? Или я просто неправильно его использовал все это время? Почему именно «острый меч»? Потому что это было прямое, утилитарное желание? Потому что были подобраны правильные слова? Или потому что я, уставший, выжатый, на грани, не смог удержать контроль? Какую цену я заплатил? Только ману? Или что-то большее? Эта слабость… И главное: как я могу это использовать?