Сердце непогоды - Кузнецова Дарья

– Аннушка, ты не успела раздеться ещё? Хорошо, идём, у Крюкова канала нам отыскали ледышку, очень просили прибыть в кратчайшие сроки…

– И вам доброе утро, Платон Платоныч, – невозмутимо ответила Титова и забрала из шкафа пуховый платок, который только что туда положила. – Так у меня как раз сегодня разъездной день. Фиму возьму, да прокатимся. Всё одно – мороз такой, что ежели покойник с ночи лежит, то промёрз до костей, ничего путного так сразу и не скажешь. Температуру-то померить доверите?

– Аннушка, я бы тебе и свой труп доверил без крошечки сомнения, – заверил начальник, – да только как же вы его с Фимой погрузите?

– Городового попросим и дворника, – легко нашлась Анна. – Вам бы я всё одно не позволила тяжести таскать, поберегите спину! Забыли уже, как третьего дня разогнуться не могли? Да и с ногой вашей по подворотням скакать…

– Ты уж меня совсем стариком выставляешь, – проворчал тот.

– Да при чём тут возраст? Вы ровно как мой брат, одним миром мазаны. Он тоже набегается в обострении, а потом на ногу не может ступить. Кому лучше станет, если вы мучиться будете, – не понимаю.

– Ну полно, полно. Застыдила. – Ряжнов явно и сам не горел желанием выбираться на мороз, противился из одного упрямства. – Фимка, где тебя носит? – гаркнул он за спину.

Словно только этого и дожидался, в комнату шагнул встрёпанный Ефим Ложкарёв, толковый студент Военно-медицинской академии, который прибился к их учреждению ещё летом и с тех пор поселился в бюро.

– Платон Платоныч, я готов! – бодро сообщил он.

– Поступаешь в распоряжение Анны Ильиничны. Шапку надень да кожушок запахни потуже, мороз лютый.

Возражать Ефим не посмел, хотя на подвижном лице аршинными буквами отпечаталось нежелание тратить время на этакую ерунду. А ещё среди веснушек отчётливо проступил розовый румянец: Ефим отчаянно смущался Титовой, и весь небольшой штат служащих Бюро гадал, когда же Ложкарёв признается барышне в своих нежных чувствах. Самой Анне этакий ухажёр был без надобности, и она искренне надеялась, что всё его беспокойство связано вовсе не с любовным томлением.

Собрались, взяли инструментарий и погрузились в холодный фургон, уже стоявший на дворе «под парами».

Бюро судебно-медицинской экспертизы сформировали в столице не так давно, незадолго до начала войны, и благоразумная очевидность этого решения до сих пор восхищала причастных. Прежде «неестественные» трупы развозились по разным больницам, и была та ещё морока для полиции. То ли дело отдельный флигель со своим моргом! И бумажки все тут, и архивчик рядом, и нужные специалисты.

Штат был невелик, зато оснащение – на радость. Ряжнов, отставной военврач, возглавлял их «богадельню», при нём было на подхвате трое экспертов, включая Анну, несколько санитаров посменно, лаборант и делопроизводитель. Титова была единственной представительницей слабого пола, но с коллегами ей повезло почти неприлично. Да, протекцию увлечённой талантливой студентке составила прославленная тёзка, сама Смыслова Анна Михайловна [1], но Ряжнов мало верил авторитетам, и нынешнее тёплое отношение к подчинённой было её собственной заслугой.

Поначалу Титовой не доверяли, потом подтрунивали, потом – старательно проявляли всю галантность, на какую только были способны. И сложно с ходу сказать, что тяготило больше. Приятно было, когда коллеги не позволяли таскать тяжёлое, а вот попытки «оградить от потрясений» выводили из себя. Спору нет, вскрывать полежавший труп – то ещё удовольствие, но, если бегать от работы и проявлять переборчивость, никогда не станешь настоящим специалистом.

На счастье Анны, Ряжнов за такое страшно ругался на подчинённых, отделяя посильную помощь от неуместной вежливости. Старик постоянно приговаривал, чтобы поберегли куртуазность для салонов и ресторанов, а как в секционную зашёл – будь добр о насущном думать, а не о прекрасном.

За такое отношение, как Титова быстро узнала, стоило благодарить богатый опыт Платон Платоныча, которому довелось работать с очень разными людьми. Часто с печалью и нежностью вспоминал он свою ассистентку, которую в шестнадцатом году убило той же бомбой, которая лишила Ряжнова ноги. Говорил, что война сделала для равноправия больше всех просветителей, вместе взятых. Анне не нравились эти слова, но грустная правда в них была.

Титова, кажется, напоминала ему ту «Катеньку», выпускницу «Пижмы» – так называли свой Петроградский женский медицинский институт его воспитанницы, хотя впрямую Платон Платоныч об этом ни разу не говорил. Было немного неловко, но отношение такое шло на пользу и ей, и делу, и Анна не протестовала.

Титова давно знала, что станет заниматься судебной медициной, ещё до поступления в институт, даром что жiвнице прямая дорога в лекари. Их таких, кого окружающие упрямо пытались наставлять на путь истинный, в лечебники, за всё время учёбы было две: она да Тоня Бересклет. Антонине ещё и труднее приходилось, с её-то силой дара. Но за все годы Анна ни разу не пожалела о своём выборе.

Чиновник по особым поручениям петроградской сыскной полиции Константин Антонович Хмарин благодаря звучной фамилии носил в разных кругах несколько вариантов прозвища, менявшихся по ситуации. Сегодняшним морозным утром они с равным правом могли применяться все и сразу, а Константин с удовольствием добавил бы пару крепких выражений.

Ночь не задалась. Выпала его очередь дежурить по городу, и любимый Петроград не позволил сыщику заскучать: всю ночь громили один паршивый шантан на набережной Обводного канала близ Измайловского проспекта. Сначала раздухарилась изрядно выпившая компания, потом к веселью присоединилась полиция, а там и его позвали, потому как битой посудой и носами дело не обошлось, порезали городового, да и один из гуляк чуть богу душу не отдал, напоровшись брюхом на шальное перо.

Как будто не зря съездил, потому что и злодея нашёл, и орудие преступления, и мотив, и даже, не сходя с места, доказал, что счёты были давние. Времени, конечно, на расспросы и сопоставления ушла прорва, нервы местные завсегдатаи потрепали, а сивушно-потливый дух накрепко набился в нос.

В управление сыскной полиции на Офицерскую Константин возвращался уже к утру, вконец охрипший, голодный, как бродячая псина, с ноющей головой и от всего этого особенно злой.

Александр Александрович Шуховской, вот уже десять лет возглавлявший это славное учреждение, замордованного сыщика с докладом о ночных приключениях встретил благодушно, напоил дегтярно-крепким кофе, угостил сушками да пряниками, и только после начал расспрашивать. Он начинал службу с низов и состояние Хмарина понимал прекрасно.

«Своего» полицмейстера сыскари любили и уважали, называли Сан Санычем, иной раз – «наш» или «сам» со значительной, особенной интонацией, а то, в порыве чувств, и вовсе – «батькой». За человеческое отношение, за большой опыт и принципиальность, за справедливую строгость, наконец.

Скупой доклад Шуховской выслушал без лишних вопросов и одобрил ответственное решение Хмарина не ограничиваться собственными наблюдениями и допросами шантанной публики. Он велел городовым поискать знакомых и родных несостоявшегося душегуба и его жертвы, чтобы подкрепить версию для следствия.

Обсудили шайку дерзких грабителей, вот уже третий месяц орудующих в городе во всех околотках: от Обводного и до Мойки. Тогда к этим душегубам так или иначе приходил любой разговор. Резали ночами подгулявших хорошо одетых горожан и обирали до нитки. Уже восемь трупов – и ни зацепочки. Ни единый агент слуха не принёс, ни у одного скупщика и ювелира ни вещички не мелькнуло. То ли свой кто-то скупал, кого ещё перехватить не успели, то ли прибирали до лучших времён. До сих пор толком даже не поняли, двое их или трое: несколько свидетелей видели тёмные фигуры, но показания расходились.

Пустой уже по большей части разговор – поди придумай или сообрази что-нибудь полезное с утра пораньше да без новых зацепок – прервал дребезг телефонного аппарата. Константин жестом спросил разрешения уйти, но Сан Саныч также жестом велел задержаться. Бросил несколько уточняющих вопросов, по содержанию которых у Хмарина возникло дурное предчувствие, черканул что-то карандашом на чистом листке бумаги.