Лис поднялся, на негнущихся ногах вышел из темницы, ставшей усыпальницей, и не забыл затворить за собой дверь.
Он почти дошёл до огнепёсьего заслона, но, заслышав собачий лай, не смог заставить себя идти дальше. Кощеев знак хоть и даровал ему неуязвимость, но не смог избавить от страха. Пришлось идти окружным путём — через упыриные фермы. Лис надеялся миновать их незамеченным — пройти по самому краешку, делов-то! Но, похоже, везение, положенное ему на день, закончилось. Завернув за угол, он столкнулся нос к носу — с кем бы вы думали! — с Доброгневой.
Та сперва вытаращилась от удивления, а потом, нехорошо улыбаясь, рванула с пояса свою отравленную плётку.
— Ну, здравствуй, братец. Уж не чаяла, не гадала — а смотри-ка, свиделись. Видать, есть на свете справедливость.
Щелчок. Свист. Три хвоста с крючьями на концах взмыли в воздух, и Лис с ужасом понял, что ни за что не успеет увернуться.
Глава двадцать вторая
Семейные узы
Лис закрылся рукой в непроизвольном защитном жесте — больше ничего умного в голову не пришло. Даже на самое маленькое заклятие нужно было время, которого, увы, не было. Мелькнула мысль: и как он только мог позволить застать себя врасплох? Так глупо! А потом предплечье пронзила острая боль: крючья рассекли кожу и застряли. Его поймали, будто снулую рыбину в пруду. Что ж, по крайней мере, он попытается стать чем-то вроде щуки или сома, которых попробуй ещё вытяни!
Лис что было мочи вцепился в хвосты и дёрнул на себя. Ха! Ему удалось вырвать плеть из рук Доброгневы. Сестра на всякий случай отскочила подальше и рассмеялась:
— Ну и чего ты добился? Яд черно-зелёной змейки-кощейки действует быстро — быстрее всех ядов на свете. Ты можешь успеть разве что попросить прощения за то, что сделал.
— А что я сделал? — Лис, поморщившись, вырвал засевшие крючья и отбросил плеть за спину. Он ожидал дурноты и двоения в глазах, но ничего не чувствовал. Может, яд не такой уж и быстрый? — Подумаешь, сказал людям правду!
— Ты бы мог пойти сперва ко мне! Мы бы договорились по-хорошему. Как брат с сестрой.
— А-а-а, — протянул он. — Ну, извини, что мне не захотелось договариваться с тобой. Не люблю, знаешь ли, когда меня пытаются зачаровать и лишить воли.
Кровь из ран быстро пропитала рукав рубахи алым, но Лис ничего не чувствовал: то ли змеиный яд притуплял боль, то ли его собственное отчаянно бьющееся сердце — он слыхал, что так случается в пылу сражения. Зато разум прояснился, и он наконец-то вспомнил заклятие, которому научила его мать:
«Пускай враги ступают по земле, но станет та союзницей моею. Пускай же тот, кто зла желает мне, ни шагу больше сделать не сумеет».
Ноги Доброгневы вмиг прилипли к полу, но её это совсем не впечатлило:
— Пф! — она сплела руки на груди. — Ну и чего ты добился? Я и отсюда прекрасно полюбуюсь, как ты будешь умирать.
Лис прислушался к своим ощущениям и, всё ещё не замечая никаких изменений, пожал плечами:
— Вынужден тебя огорчить, но, кажется, я не собираюсь умирать. А вот ты…
Он сложил пальцы в щепоть, готовясь пропеть заклинание, отнимающее жизнь, но отчего-то замешкался. Признаться, Лис думал, что во второй раз будет проще: он же только что убил Марьяну, и ничего не шевельнулось в душе. А теперь вдруг заминка вышла. Он с удивлением понял, что не может решиться: будто сама внутренняя суть противится. Ну не нравится ему убивать — и всё тут. Быть может, он ещё недостаточно разозлился?
Они смотрели друг на друга, и в глазах Доброгневы расцветал страх. Похоже, до неё наконец дошло, что яд не подействовал.
— О… я не подумала. Неужели отец уже успел?..
— Что успел? — не понял Лис.
— Наградить тебя меткой наследника.
— А, ты об этом? — он оторвал рукав рубахи и чистым краем промокнул кровящие раны. Доброгнева, позеленев от зависти, впилась взглядом в Кощеев знак на его плече.
— Ну что за невезение! А всё так хорошо начиналось. Ты мог бы уже сейчас лежать у моих ног бездыханный.
— Ну прости, что не доставил тебе такого удовольствия, — фыркнул в ответ Лис.
До него вдруг дошло, что можно больше не бояться сестру. Он же вообще-то стал бессмертным. Если бы с самого начала вспомнил об этом, то и руками размахивать не пришлось бы. М-да, мало было придумать заклятие, нужно ещё приучить себя пользоваться им, чтобы при малейшей опасности первым делом перемещать жизненную силу в ближайший предмет. Эту привычку ему ещё предстояло выработать.
— Знаешь, я передумал тебя убивать, — Лис недобро улыбнулся. — Лучше позову стражу. Скажу, что случилось нападение на наследника. Мне поверят, а тебе — нет. Особенно когда я покажу вот это, — он поднял раненую руку и поморщился: чувствительность постепенно возвращалась.
— Даже убить сам не можешь! Слабак! — Доброгнева презрительно сплюнула на пол.
— Это было бы слишком легко. Кощей больше разочаруется, когда узнает, что ты сделала, и велит отдать тебя палачам. Думаю, ты это заслужила. Постой пока тут, подумай. Кстати, ты ещё можешь успеть попросить прощения.
— И тогда ты меня отпустишь? — в надежде вскинулась Доброгнева.
Лис помолчал, выдерживая надлежащую паузу, а после не без удовольствия ответил:
— Нет.
— Ну ты и подлец! — выдохнула сестра.
Но Лис, ничуть не оскорбившись, кивнул:
— Все мы такие. Как-никак, Кощеево семя.
Доброгнева вздохнула, соглашаясь, и вдруг зашептала быстро-быстро — так, что волей-неволей пришлось прислушаться:
— Братец Лис, а может, всё-таки договоримся? Ну ты же понимаешь, не могла я не попробовать. Теперь поняла — ты сильнее. Но так ведь и я не лыком шита, могу ещё тебе пригодиться. Например, мне известно, где Кощеева смерть спрятана. Отдашь меня палачам — вовеки не узнаешь.
— Ха! Нашла, чем удивить, — отмахнулся Лис. — Отец мне сам всё рассказал и показал даже.
— Ой, всё ли? — Доброгнева усмехнулась. — А знаешь, как ларец открыть, чтобы руки не порезать? Как зайца не упустить и утицу споймать прежде, чем та улетит? По лицу вижу, что не знаешь.
— Мне это знание ни к чему. Али думаешь, я отца погубить собираюсь? — Лис шагнул ближе, чтобы лучше слышать сестру.
Та подмигнула.
— Конечно, собираешься. Сам же сказал: все мы подлецы, Кощеево семя. Ежели я об этом подумывала, то и тебя не минула такая мыслишка. Али я не права?
— Я не стану отвечать, не надейся.
Искушение было велико, но Лис больше не верил ни единому слову Доброгневы. А ну как признаешься, а кощейки услышат: оправдывайся потом…
— Не бойся, не собираюсь я тебя губить. Наоборот, предлагаю вместе супротив отца пойти. Всему миру большое одолжение сделаем. Между прочим, чтобы до его сердца добраться, как раз нужны парень и девица. Чары на ларце твердокаменные наложены, но даже если какой-нибудь чародей их снимет, всё равно о грани порежется. Мечом его надо рубить — и непременно женской рукой. А заяц не сбежит, коли девица запоёт. Но рубить надо так, чтобы ларец расколоть, а зайца не задеть — иначе он песен слушать не станет. Так что, рассказать тебе дальше про утицу?
Лис сделал ещё шаг, чихнул (сестра так и не перестала использовать можжевеловое масло для волос), но теперь уже смотрел в оба: мало ли что Доброгнева выкинет? Как оказалось, не зря беспокоился. Та вдруг взмахнула рукавом и метнула кинжал. Но Лис успел мгновением раньше перекинуть свою жизненную силу — смешно сказать — в левый сапог. Клинок вонзился ему в грудь: Доброгнева не мелочилась, метила прямо в сердце. Тут уж Лис не отказал себе в маленьком удовольствии: рисуясь, выдернул кинжал и расхохотался так, что спугнул небольшую стайку летучих мышей — самых обычных, не упырей.
— Плохой выбор, сестрица. Уж лучше бы ты про утицу рассказала.
— Успел-таки отцовой мудрости научиться, — она вздохнула. — Что ж, поделом мне, что сама струсила, когда предлагали. Не захотела бревном бесчувственным становиться. Но ведь и ты не стал. Не веет от тебя льдом и холодом, как от бати нашего. Может, раскроешь тайну, как схитрил, а? Всё одно мне помирать…
