— Да тут какой-то пир-р горой. Небось, пр-разднуют, что Сер-ребр-ряный лес у меня отобр-рали, — задумчиво молвил Лис и тут же прикусил язык. Хриплое карканье легко складывалось в слова. Если кто-нибудь заметит говорящую ворону, заподозрит неладное да доложит куда следует, проблем не избежать.
Княжич покружил над крышами, осторожно спустился на подоконник и заглянул в раскрытое окно. Не был бы он птицей, изо рта точно бы потекли слюнки: царский стол ломился от яств. Пышные хлеба, ягодные пироги, дымящиеся супницы, печёные лебеди с распахнутыми крыльями, кабанчик на вертеле, чернослив на золотых блюдах, кувшины с хмельным мёдом и молодым вином… и это в то время, когда в Нави готовятся к голодной зиме! Несправедливо!
От многоцветья мозаичных стен, оконных витражей, золотых блюд и украшенных драгоценными каменьями кубков рябило в глазах. В Нави предпочитали более сдержанные цвета, а тут — будто безумный художник расплескал все краски, а люди взглянули и решили: какое прекрасное убранство!
Во главе стола с кислой миной сидел царь и глодал лебяжью ляжку. На рукаве из алой парчи виднелись жирные пятна, и тонкие губы Ратибора тоже блестели от жира. Ух, до чего же неприятный тип. Неудивительно, что царица у него — Голуба её звать вроде бы — такая бледная да зашуганная. Худая, бедняжка, руки аж прозрачные. И взгляд как у побитой собаки. Ох, нелегко тебе, Голуба, в царском тереме жить — это намётанным глазом сразу видно.
Лису стало жаль несчастную царицу. В Кощеевом замке он видал много женщин, что мужу перечить не смели, терпя все выходки. Вспомнив матушку, пригорюнился ещё больше. Интересно, есть ли на свете хоть один правитель, чья жена чувствует себя счастливой?
По правую руку от царя, как и положено, сидел малолетний наследник — царевич Радосвет. Лис мысленно улыбнулся: «Ну, здравствуй, волчонок».
Ратибор, небось, и не догадывался, что его сын однажды побывал в Нави и едва избежал гибели. Одно неловкое заклинание — и всё. Царевич чудом попал к Василисе в башню, а не к Кощею в лапы. Повезло недотёпе.
Дивий мальчишка был смешной, ещё не испорченный своим папашей — не знающий ненависти. Помнится, он даже матери слово дал, что вызволит её. Герой! Судя по тоскливым щенячьим взглядам, волчонок тогда втюрился в Василису по уши. Забавно. Жаль, от этой детской влюблённости не было никакого проку. Для ратных подвигов парнишка был ещё маловат. А к тому времени, как он вырастет, Лис уже освободит мать и сам.
Место царевны Ясинки — старшей дочери Ратибора — пустовало. Про неё Лис что-то слыхал, но почти ничего не помнил. То ли дурочка она, то ли просто припадочная. Ну её, в общем.
Царь наконец-то изволил отложить лебяжью косточку. Он сполоснул руки в золочёной посудине, и Лис едва не каркнул от досады: перстней на руках Ратибора хватало, да все были не те. Ни одного волшебного. Ох, не быстрое это дело — разведка. Но княжич не собирался так легко сдаваться.
Увы, он всё же не смог сдержать разочарованного вздоха и чуть не выдал себя самым наиглупейшим образом. Кто же знал, что вместо вздоха в вороньем облике из горла вырвется короткое «кар»?
— Вуф! — Нечто грозное и белое клацнуло зубами прямо перед его клювом, и если бы Лис не увернулся, его бы точно перекусили пополам.
Уже кувыркаясь в воздухе, он рассмотрел, чьей добычей чуть не стал. Да это же симаргл — крылатый пёс! Редкий, между прочим. Такого не каждый приручить может. Неужто царю удалось?
Другой бы покрылся пятнами от зависти, но только не Лис. Он не любил собак, потому что всё детство провёл бок о бок с Кощеевыми огнепёсками. Спасибо, те хоть не летают. А симарглы, значит, ещё хуже! Брр…
Он уже представил себе, как бесславно может закончиться вылазка, если его поймают и принесут царю в зубах, как вдруг раздался недовольный девичий голос:
— Ми-ир, опять твой пёс птиц гоняет!
И какой-то мальчишка вздохнул:
— Вьюжка, очень тебя прошу — фу!
Симаргл тут же перестал лаять и убрал лапы с подоконника.
— Зачем вообще брать его с собой на пир? — не унималась девица.
— Но ему же скучно одному.
— Ничего, пусть поскучает. Невоспитанный он у тебя!
— А вот и нет!
— А вот и да!
— Отроки, ведите себя прилично! — вмешался незнакомый женский голос. Низкий, бархатный. Из таких, которые даже не крикнут, не шикнут, а всё равно послушаешься. — Радмила, ты же старшая. Не задирай брата.
Княжич немного покружил над двором, подождал, пока сердце перестанет так сильно колотиться, и спустился. На этот раз сел на ставню — подальше от всяких там лающих-кусающих.
Что ж, спасибо этой неизвестной Радмиле, что вовремя спохватилась. Кстати, а хороша девица-краса, золотая коса. Не так уж и мала: ещё немного — и на выданье. А братец её — примерно ровесник царевича, такой же белобрысый и краснощёкий, только без веснушек. Похоже, дети каких-то важных людей. Иначе с чего бы их матери сидеть рядом с царицей? Ещё держится так, что Голуба по сравнению с ней блекнет. И голос властный. Никак вторая жена? Ах, нет, у дивьих же только одна супруга бывает, а полюбовниц за стол не приглашают… Значит, советница или чародейка. А может, и то, и другое разом.
— Это же дети. Они всегда бранятся меж собой, Ладушка, — царица поджала губы.
Царевич поймал укоризненный взгляд матери и сделал вид, что изучает узор на скатерти.
А Лис с удовольствием ещё поизучал бы эту Ладушку — словно чуял, что напал на верный след. Но тут в пиршественную залу ввалился старый знакомец — богатырь Ванюша. Единственный смертный человек среди дивьих. А для Лиса — настолько верный враг, что уже даже почти друг.
Княжич уж думал, что больше никогда им не свидеться… помнится, в последний раз они разговаривали аккурат в ночь Кощеевой смерти, и Ванюша сказал, мол, не желаю больше царю Ратибору служить, хочу домой, в Дивнозёрье, к жене любимой. Обычной жизнью жить станем, хватит с нас войн.
Выходит, не ушёл? А казалось бы, все условия ему создали!
Настоящие герои — те, что уток-зайцев переловили да Кощееву смерть нашли, — от своей славы отказались в его пользу. Ныне все на свете думали, что Ванюша в одиночку Кощея одолел, только его там даже не было. Правду знали четверо: Лис, Май (куда ж без него?) да ещё дивий чародей Весьмир с воительницей Отрадой — та самая парочка героев, пожелавших остаться неизвестными.
— Здравствуй, Иван, — ласково сказал царь. — Присаживайся, милдруг, избавитель ты наш! Отведай-ка разносолов. Огурчики вот, крепкие, хрустящие, как ты любишь…
Но не успел Лис мысленно попенять богатырю, что тот слова не держит и чужой славой почём зря наслаждается, как румяное Ванюшино лицо исказила гневная гримаса:
— Не пировать я пришёл! Скажи, царь, когда обещание выполнишь?
Тут Лада встрепенулась, в ладоши хлопнула:
— Так, отроки, а ну идите поиграйте в саду. И Вьюжку с собой заберите. У взрослых — дела.
Царь дождался, пока дети выйдут, нетерпеливо вертя в руках серебряную ложечку, и только когда за наследником закрылась дверь, елейным голосом молвил:
— Куда ты так торопишься, Вань? Всему своё время. Разве будут тебя в Дивнозёрье печёными лебедями потчевать? А мёдом сладким хмельным? Давай победу отпразднуем, потом потолкуем. Чего стоишь как не родной?
— Дык который месяц ты мне уши конопатишь? — вскипел Ванюша. — Всего одну награду я просил, и ту не даёшь. Сперва, мол, подожди, Иван, седмицу-другую — а вдруг война возобновится? Потом, мол, подожди, пока дивьи воины домой вернутся, а то столицу охранять некому. Вот, вернулись — и снова: подожди, Иван, пока мировую не заключим с Навью. Дык заключили. Серебряный лес вернули даже. Чего мне ещё ждать?
Музыканты перестали играть, гости заахали, зацокали языками. Царь нахмурился, ложку в руке сжал, будто бы раздавить её хотел, поиграл желваками и сказал уже чуть менее дружелюбно:
— Скоро только коловерши родятся, а прочие дела с толком да расстановкой вершить надобно. Разве ты не заслужил отдых? Попируешь денёк-другой, в баньку сходишь, косточки попаришь, а мы пока тебе даров соберём, проводим с подобающими почестями. Сам понимаешь: коли уйдёшь, вернуться в наши края уже не выйдет.
