Лекарь Империи 14
Глава 1
Ордынская сжала пальцы.
И сердце в груди пациента сократилось.
Я видел это своими глазами. Видел, как дряблая, мёртвая мышца вдруг дрогнула, сжалась, вытолкнула из себя остатки крови. Потом расслабилась.
Ордынская разжала пальцы.
Сердце расслабилось тоже.
Она снова сжала — сердце снова сократилось.
Тук.
Тук.
Тук.
Она качала его. Своей волей, своей силой, своей… магией. Качала, как кукловод дёргает за нити марионетки.
— Ох ты ж ни хрена ж себе, — прошептал кто-то за моей спиной.
На мониторе появились пики. Неровные, странные — не похожие на нормальный синусовый ритм — но пики. Сердце билось. Кровь пошла по сосудам. Давление на мониторе дрогнуло, начало расти.
— Двуногий, — голос Фырка был потрясённым. — Она… она не целитель. Она биокинетик. Она управляет плотью напрямую!
Я смотрел на Ордынскую.
Её лицо было бледным, почти серым. Пот выступил на лбу, стекал по вискам. Губы беззвучно шевелились — она считала ритм. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
Сколько она сможет так держать? Минуту? Пять? Десять?
Неважно.
Она дала мне шанс. Шанс, которого не было секунду назад.
— Шьём! — я схватил иглодержатель. — Быстро, пока она держит! Глеб, отсос! Зиновьева, нитки! Живо, живо, живо!
Я нырнул руками в грудную клетку.
Свищ был там — чёрная дыра в стенке аорты, из которой сочилась кровь. Теперь, когда сердце работало хоть как-то, давление стабилизировалось и кровотечение немного уменьшилось.
Немного, но достаточно, чтобы я мог видеть.
— Зажим на аорту! — я протянул руку. — Выше дефекта!
Тарасов подал инструмент. Я завёл его за сосуд — осторожно, миллиметр за миллиметром — и сомкнул челюсти. Аорта оказалась пережата. Кровоток через свищ прекратился.
— Теперь ниже!
Второй зажим. Сложнее — ткани там были совсем рыхлыми — но я справился.
— Есть! Поле сухое!
Теперь я видел свищ во всей его уродливой красе. Рваные края, воспалённые ткани, некроз по периферии. Синтетический протез, который три года назад спас этому человеку жизнь, теперь его убивал, прорастая в пищевод, создавая мост для инфекции и крови.
— Иссекаем некроз, — я взял ножницы. — Освежаем края. Потом шьём.
Работа была адской. Ткани рвались, кровоточили, не хотели держать швы. Я накладывал стежок, он прорезывался. Накладывал снова — прорезывался снова. Использовал прокладки из тефлона — чуть лучше, но всё равно ненадёжно.
— Давление падает, — голос анестезиолога был напряжённым. — Шестьдесят на сорок.
— Лейте плазму!
— Уже лью! Запасы заканчиваются!
— Тогда найдите ещё!
Я шил. Стежок за стежком, миллиметр за миллиметром. Закрывая дыру, через которую утекала жизнь. Зиновьева подавала нитки, Тарасов держал поле, отсасывал кровь, помогал чем мог.
А за моей спиной Ордынская продолжала качать сердце.
Я слышал её дыхание — тяжёлое, хриплое. Видел краем глаза, как она покачнулась, как Тарасов машинально протянул руку, чтобы поддержать, но она отшатнулась, потому что нельзя нарушать стерильность, и устояла сама.
Сколько ещё она продержится? Пять минут? Три? Одну?
— Последний шов, — я затянул узел. — Проверяю герметичность. Снимаем зажим!
Тарасов отпустил дистальный зажим. Кровь хлынула в аорту, заполняя её.
Я смотрел на шов.
Он держал.
— Проксимальный!
Второй зажим открылся. Полное давление в аорте. Шов напрягся, вздулся…
И выдержал.
— Сухо! — Тарасов не скрывал облегчения. — Мастер Разумовский, сухо! Ты сделал это!
— Пока нет, — я отступил от стола. — Ордынская. Можешь отпустить?
Она не ответила.
Её глаза были закрыты, лицо — белое как мел. Пот лил с неё ручьём, халат промок насквозь. Она всё ещё держала руки поднятыми, всё ещё качала чужое сердце своей волей.
— Ордынская! Слышишь меня? Можно отпускать!
Она открыла глаза. Посмотрела на меня мутным, невидящим взглядом.
— Я… — её голос был еле слышен. — Я не знаю как…
— Просто убери руки. Медленно. Дай сердцу работать самому.
Она попыталась. Её пальцы дрогнули, начали опускаться…
На мониторе ритм сбился. Зачастил, стал хаотичным.
— Фибрилляция! — крикнул анестезиолог. — Дефибриллятор!
— Нет! — я остановил его. — Ордынская, держи ритм! Не отпускай резко! Плавно, понимаешь? Как будто передаёшь ребёнка из рук в руки, осторожно!
Она закусила губу. Её лицо исказилось от напряжения. Но она услышала. Поняла.
Медленно… очень медленно… она начала отпускать контроль.
Тук-тук. Тук… тук. Тук…
Сердце Вересова дрогнуло. Сбилось. А потом — нашло свой ритм.
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
Синусовый. Слабый, но синусовый. Своё собственное сердцебиение, не навязанное чужой волей.
Ордынская уронила руки.
И упала.
Я едва успел подхватить её маленькую, лёгкую, обмякшую. Она была без сознания, но дышала. Просто выгорела. Отдала всё, что имела.
— Унесите её, — я передал безвольное тело подбежавшей медсестре. — В палату, под наблюдение. Глюкоза внутривенно, покой.
— А пациент?..
Я посмотрел на Вересова.
Он дышал. Сам. Его сердце билось. Само. На мониторе — стабильный ритм, давление — восемьдесят на пятьдесят, но растёт.
— Пациент будет жить, — сказал я. — Зашиваем грудную клетку. Дренажи, антибиотики, интенсивная терапия. Но он будет жить.
Тарасов посмотрел на дверь, за которой скрылась Ордынская.
— Что это было? — спросил он тихо. — Эта девочка… что она сделала?
Я не ответил.
Потому что я и сам не до конца понимал.
Биокинез. Прямое управление живой тканью. Редчайший дар, о котором я только слышал, но никогда не видел вживую. Способность заставить чужое тело делать то, что ты хочешь — сокращать мышцы, качать кровь, бить сердцем.
Некоторые называли это некромантией. Другие — чудом.
Я называл это нашим спасением.
— Потом, — сказал я Тарасову. — Всё потом. Сейчас — работаем.
* * *
Семён не чувствовал руки.
Прошло… сколько? Десять минут? Пятнадцать? Он потерял счёт времени. Знал только, что его кулак всё ещё сжимает аорту, прижимая её к позвоночнику умирающей женщины. И что он не может разжать пальцы, даже если захочет.
Мышцы предплечья превратились в камень. Боль адская, выворачивающая пришла и ушла, уступив место тупому онемению. От плеча до кончиков пальцев — ничего. Как будто рука принадлежит кому-то другому.
— Держишься, сынок? — Коровин вытер ему лоб марлей. Старик всё ещё стоял напротив, всё ещё держал ранорасширители. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, как у человека, который много раз видел смерть и научился с ней договариваться.
— Держусь, — голос Семёна был хриплым. — Сколько ещё?
— Хирурга вызвали. Сказали, едет.
— Едет? Откуда едет? С Луны⁈
— С дежурства. Ахметов, сосудистый. Говорят, лучший в городе.
Ахметов. Семён помнил это имя. Помнил того высокомерного хирурга, с которым спорил на конференции месяц назад. Помнил его снисходительный тон, его презрительный взгляд на «молодняк, который лезет не в своё дело».
«Ирония», — подумал он. — «Сейчас этот молодняк держит аорту голой рукой, пока лучший хирург города едет с дежурства. Прямо как Илья когда-то».
Его-то пример и подтолкнул Семена к действиям.
— Давление? — спросил он анестезиолога.
— Семьдесят на пятьдесят. Стабильно. Переливание идёт.
— Хорошо.
Хорошо. Относительно хорошо. Бабушка ещё жива, а это уже больше, чем можно было надеяться. Но как долго это продлится?
«Пока ты держишь», — ответил внутренний голос. — «Как только отпустишь — всё».
Семён стиснул зубы.
Он не отпустит. Не имеет права отпустить. Даже если рука отомрёт и её придётся ампутировать — он не отпустит. Эта женщина доверилась ему. Пришла в приёмный покой с болью в спине, думая, что это радикулит. А он увидел то, чего не увидели другие. И теперь её жизнь — буквально — в его руках.
