Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

Я отвлекся. Краснолицего понесло в долгий тост, Фырк бубнил мне в ухо, и я, машинально, с набитым ртом и чашкой риса в руке, потянулся отложить палочки и чуть не сунул их в рис стоймя, торчком, чтобы освободить руку.

Пальцы Филиппа быстро сомкнулись на моем запястье.

— Не надо, — выдохнул он одними губами, забирая у меня палочки и кладя их поперек, на специальную подставочку. — Чуть не накликали. Положите их вот так, на край. Всегда поперек.

Я похолодел и тут же выровнялся. Никто не заметил, кроме нас двоих. Вот это было уже на меня не похоже. Китайский напиток немного дурманил.

Я положил палочки поперек, как показали, кивнул Филиппу в безмолвной благодарности и нашел стакан воды. Выпил его залпом. Потом еще один. Алкоголь выводит жидкость из организма, поэтому ее нужно постоянно пополнять, чтобы ему было легче.

— Видишь, до чего доводит невнимательность, — наставительно зашипел мне в ухо невидимый Фырк, и в голосе его было чистое страдание. — А все потому, что ты меня не слушаешь. Двуногий. Дву-но-гий. Я тут с ума схожу. Ты вообще понимаешь, что со мной творится?

Я понимал. И в этом была отдельная пытка моего вечера.

Фырк сидел у меня за воротником, невидимый для всех китайцев в зале, потому что показаться им он не мог, не на государственном же банкете материализовать бурундука. А значит, не мог и съесть ни крошки из всего этого великолепия. Впервые в жизни вокруг него громоздился пир его мечты, сорок незнакомых блюд, парящих, благоухающих, исходящих соком, и он не мог урвать ни кусочка.

И отыгрывался он на мне.

— Что это ты сейчас ел? — горячечно шептал он. — Вот это, белое, в листе? Как оно? Мягкое? Тает? Опиши мне. Подробно. Не молчи, изверг, я же чувствую запах, я схожу с ума. А это что несут? Чем пахнет? Сладким? Острым? Илья, я тебя умоляю, отломи кусочек, спрячь в салфетку, я потом, в покоях…

— Тихо, — выдавил я углом рта, делая вид, что промокаю губы. — Я на приеме. Не могу с тобой разговаривать.

— Ему, видите ли, неудобно! — взвыл Фырк. — А мне каково⁈ Я духовно голодаю! Это пытка, это изощренная пытка голодом! Ну хоть рыбу опиши, я видел, ты ел рыбу…

Я сидел на государственном банкете, по правую руку от самого императора, выше министров, с светским и непроницаемым лицом, и сквозь зубы, шевеля губами не больше необходимого, описывал голодному невидимому духу вкус припущенной рыбы. Если бы китайские вельможи знали, чем на самом деле занят русский лекарь с золотыми руками и крепкой головой, протокол бы не выдержал.

— Хрустит сверху, мягкая внутри, — мысленно сказал я. — Успокойся. Ты же дух. У тебя нет чувства голода.

— Хрустит сверху, — простонал Фырк с таким чувством, будто я описывал ему рай. — Мягкая внутри. О-о. За что мне это.

Гул в зале вдруг изменился. Голоса стихли и тут же поднялись снова, на другой ноте, головы повернулись к боковым дверям. Я поднял глаза.

В зал вводили дочерей императора.

Их было двое, и они были одним целым.

Я знал, на что иду, я держал в голове данные из медицинской карты, торако-омфалопаги, сращение груди и живота. Но одно дело строчка в бумаге, и совсем другое, две живые молодые девушки, вошедшие в зал единым телом.

Они двигались вместе, бок о бок, спаянные по борту от груди до низа живота, в широком общем платье, сшитом на двоих, и шли тем особенным слитным шагом, который выработали за двадцать лет, не глядя под ноги и не задумываясь.

Левая вела левой ногой, правая правой, корпус они держали чуть развернутым, и со стороны это походило не на увечье, а на странный плавный танец, который они танцевали всю жизнь.

Их усадили за наш стол, напротив меня, на широкое общее кресло.

Я скосил глаза на императора. Государь смотрел на дочерей, и с лица его сошла вся дневная выдержка. На несколько секунд правитель огромной державы куда-то делся, и за столом остался немолодой отец, глядящий на двух своих девочек так, будто видел их целыми в последний раз. Он поймал мой взгляд, и на дне его глаз плескалась такая голая, беззащитная надежда, что мне стало не по себе.

Они оказались двумя обычными двадцатилетними девчонками, любопытными, смешливыми, с блестящими темными глазами, которые тут же с откровенным интересом уставились на заморского лекаря.

— Здлавствуй-те, — сказала та, что сидела слева, по-русски, с забавным акцентом. Лицо у нее было бойкое, с лукавой искрой. — Вы есть лусский лекаль. Котолый нас… — она запнулась, подбирая слово, и пошевелила в воздухе пальцами, — … котолый нас будет чинить.

— Лазделять, Мэй, — мягко поправила вторая. — Не чинить. Мы не чайник.

— Лазделять, — согласилась Мэй и фыркнула. — Чинить тоже холошо. Лекаль чинит людей. Я учу лусский, — гордо сообщила она. — Мы обе учим. Уже два года. Лань учит лучше, она усидчивая. Я нет.

— Илья Разумовский, — представился я и, поддавшись чему-то, добавил: — А чинить и разделять, оба правильно. Я и правда вас немного починю.

Мэй просияла и что-то быстро сказала сестре по-китайски, обе засмеялись, одинаково запрокинув головы.

Дальше они засыпали меня вопросами. Мэй тащила разговор, бойко коверкая падежи, перевирая слова, нисколько этого не стесняясь, и хохотала над собственными ошибками. Лань поспевала следом, и всякий раз, когда сестра залетала в тупик, мягко ее выручала.

Император не понимал ни слова из нашего разговора, но ловил каждую их улыбку. Он наблюдал за этим диалогом, с тяжелым взглядом. Было видно, что он любит дочерей. И очень за них переживает.

— Лекаль, скажи, как будет… — Мэй наморщила лоб, ткнула пальцем в блюдо с длинной лапшой и беспомощно глянула на сестру.

— Лапша, — подсказала Лань.

— Лап-ша! — обрадовалась Мэй. — Лапша долгая. Чтобы жить долго. Мы едим, чтобы жить долго, лекаль. Очень-очень долго, — и тут же, без перехода, — После того как ты нас разделишь.

Она сказала это легко, весело, как само собой разумеющееся, и потянулась палочками к блюду. А Лань, не глядя, привычным движением чуть склонила их общий корпус в ее сторону, ровно настолько, чтобы сестре стало удобно дотянуться. Мэй взяла кусок, и Лань так же плавно вернула корпус обратно. Они проделали это не задумываясь, не переглянувшись, не сказав ни слова. Просто одно тело знало нужду другого без слов.

Я смотрел на этот короткий слитный жест и чувствовал, как у меня что-то переворачивается в груди.

Я ведь шел сюда смотреть на задачу. На хирургический случай небывалой сложности, на анатомический ребус, который мечтал распутать всю жизнь. А передо мной сидели две девчонки, которые смеялись, договаривали друг за друга фразы и без слов знали движения друг друга, потому что двадцать лет в одном теле срастили в них не только печень и грудину. Они срастили души.

И вот их мне и предстояло разрезать.

По спине прошел холодок. Я гнал от себя эту мысль, но она встала рядом и не уходила. Завтра или послезавтра я возьму в руки нож и рассеку надвое то, что природа и время сплавили в одно целое. И как бы блестяще я ни сработал, что-то в этом слитном смехе навсегда оборвется.

Лань вдруг посмотрела на меня внимательнее, чем сестра. Будто прочла что-то на моем лице.

— Ты не бойся за нас, лекаль, — сказала она, и акцент ее был мягче, чем у Мэй. — Мы не боимся. Мы давно хотим. Хотим жить две жизни. Две, понимаешь? Каждая своя.

— Свою, — машинально поправил я и осекся.

— Свою, — повторила Лань и улыбнулась.

За воротником завозился притихший Фырк. Он молчал всю эту сцену, что само по себе было чудом. А теперь подал голос, и в нем не было ни ехидства, ни нытья про еду.

— Знаешь, двуногий, — проговорил он серьезно, как говорил очень редко. — Я тут о жратве талдычил весь вечер. А они вон какие. Светлые. Ты их вытащи, слышишь? Обеих. Не дай этому смеху оборваться. Очень тебя прошу.

Я не ответил. Только под скатертью сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

Обед катился к концу. Унесли последние блюда, разлили по чашкам что-то ароматное на посошок. Император поднялся первым, и весь зал встал следом. Прощаясь, он задержал мою руку в своей, сухой и горячей, и посмотрел мне в глаза долго, без переводчика и без слов. Слова были и не нужны, весь этот взгляд говорил одно: на тебя вся надежда. Я выдержал его и коротко кивнул. Больше он ничего и не просил.