– Интересно, что его настолько напугало, – пробормотал Бреннон: сам бы он однозначно выбрал бы между виселицей и канализацией более легкую смерть.
Впереди показалась дверь с решетчатым окном. Папа Эймс вложился в свое предприятие: установил двери, лампы в каморках и оборудовал лежаки. Заглянув в окошко, комиссар обнаружил искомое: Эндрю Полтора Кулака лежал на тюфяке в углу, тупо таращился на тусклую лампу и бормотал под нос молитвы, сжимая в собственно полутора кулаках четки. Крест на них слабо брякал об пол.
«Ого», – подумал Натан. Сутенер лишился половины ладони в одной из уличных схваток, и прозвище Полтора Кулака (а не полкулака) было уважительной данью его свирепости. Когда же он успел дойти до такого жалкого состояния?
– Замок, – велел ведьме Бреннон. Она обвела замок пальцем, толкнула, и он выпал внутрь из выжженного дерева. Комиссар распахнул дверь.
– Ты! – коротко рявкнул он.
Эндрю Полтора Кулака громко вскрикнул и буквально попытался влезть на стену.
– Нет! – Вопль гулко раскатился по коридору. – Нет! Уйдите! Вон! Вон! Я шагу отсюда не сделаю! Нет!
– С чего бы? – хмыкнула Джен. – Разлюбил свежий воздух?
Натан вошел, держа наготове револьвер. Сутенер забился в угол.
– Угомонись, – велел Бреннон. – Никто тебя наверх не тащит.
– Да? – прошептала ведьма. – А зачем мы тогда пришли?
Эндрю по стенке отполз от комиссара.
– Я не пойду! Я лучше здесь сдохну!
– На здоровье, – любезно разрешил комиссар. – Потолкуем – и наслаждайся целебным амбре сколько влезет.
– Я не скажу, – прошептал Эндрю: его лицо залила сероватая бледность; от него остро разило по́том, руки мелко тряслись. Бреннон пристально изучал этого типа, припоминая длинный шлейф избиений, изнасилований и угроз, который тянулся за ним.
– Кого ты встретил, Эндрю? – спросил комиссар.
Полтора кулака судорожно сглотнул и зашарил по полу в поисках кувшина. Бреннон подпихнул его ногой поближе к сутенеру. Тот сполз на пол, присосался к выпивке и пил так долго, словно кувшин был бездонным.
– Это, – наконец тупо пробубнил Эндрю.
– Это?
– Оно не человек, – едва слышно сказал сутенер. – Оно ходит среди людей, отродье дьявола, и я его видел!
– Каким образом? Когда?
Эндрю помотал головой:
– Дни… недели… не помню. Мы стояли на Гарланд-сквер, я и мои телки. Я проверял, как они там пашут, а это… оно вышло из тьмы!
– Неудивительно, – заметила Джен, – был, скорее всего, глубокий вечер.
Комиссар шикнул. Взгляд Эндрю ускользнул, и сутенер забормотал молитвы. Грязный молитвенник лежал около тюфяка.
– Вышло из тьмы, – повторил Бреннон. – И каким было это оно?
– Дьявольская тварь в человечьем виде! – выкрикнул Полтора Кулака. Он несколько раз ударил себя ладонями по голове. – Здесь, здесь… – забормотал он. – Глас его здесь и тянет за собой в геенну огненную!
– До сих пор там? – уточнил комиссар.
Глаза Эндрю хитро блеснули.
– Не-е-е-ет, – протянул он. – Я обманул! Я ушел! Под толщей земли ему меня не найти!
– Он, значит, с вами побеседовал.
– Нет, нет. – Эндрю подполз к молитвеннику и принялся лихорадочно, беспорядочно листать туда-сюда. – Глас прозвучал в душах наших… и сказал он «Бойся!»…и сказал он «Следуй за мной!» – Он снова ударил себя по голове. – Здесь, здесь! Ты пойдешь за мной, и она пошла! Ты пойдешь за мной, и я пошел!
– Зачем? – прошептала Джен. – Шлюху же убил смотритель.
– И мы шли, – бормотал Эндрю, листая молитвенник то назад, то вперед, – и шли, и шли, пока не узрели врата! И он велел мне открыть их! И я открыл! – Полтора Кулака поднял руки, покрытые полузажившими кровоподтеками и ранами; некоторые уже загноились. – И открыв врата… открыв… открыв…
Его голос превратился в невнятное бормотание. Эндрю склонился над молитвенником и принялся качаться из стороны в сторону.
– Главные ворота парка запираются цепями, – тихо пояснил ведьме Бреннон. – Но я не понимаю, почему чародей не воспользовался заклятием… А дальше? Что было дальше?
– Он позвал, и человек пришел, – тускло отозвался Эндрю. – И повел нас в лес. И велел он ей умереть, и она умерла. – В его глазах наконец появилось что-то осмысленное. – И тут его власть надо мной ослабла, и я… я… – Он сжал кулаки, вздрогнул от боли и посмотрел на свои руки. – И я свалил оттуда. Бежал, пока не… – Сутенер кивнул на дверь. – Чуть не сдох по морозу. Но здесь он меня не найдет, нет, нет, не найдет! – Он хихикнул.
– Ладно, мужик, уймись и расслабься. – Ведьма присела перед ним на корточки и посмотрела ему в глаза.
Полтора Кулака шарахнулся в угол и завопил; однако его крик тут же угас, и он покорно уставился на Джен. Бреннон прошелся по каморке. Единственный уцелевший свидетель, которого ему удалось найти, сбрендил и к тому же не помнил и половины из того, что комиссару было надо. Отличный результат.
– Спроси, как этот глас выглядел, – хмуро велел Натан.
– Вспомни его лицо, – сказала девушка.
– У него нет лица, – без выражения ответил Эндрю и обвел свою рожу пальцем: – Тут было пятно, и голос его был здесь, здесь! – Он снова ударил себя по лбу.
– А кроме лица? Что у него было кроме лица? Что ты увидел?
– Худой, – после долгой паузы откликнулся сутенер; Бреннон дернулся. – Низкий, Пэтти ниже плеча. Где Пэтти? Она моя, она была со мной! Где…
– Тша, – сказала ведьма. – Забудь о Пэтти.
Комиссар сник. Глупая надежда, что это был пироман, тут же стухла: тот был худой, но очень высокий, не уступал в росте самому Бреннону.
– Руки, – вдруг чуть слышно пробормотал Эндрю. – Руки… маленькие руки… такие маленькие…
…когда они наконец выбрались из люка, комиссар обнаружил, что Папа Эймс вполне пришел в себя. Кабатчик натужно сипел, пытаясь одновременно выплюнуть кляп, порвать ремень, которым связали руки, и подкатиться к двери. Бреннон остановился над ним, достал бумажник и бросил под нос Эймсу банкноту в полсотни. Папа перестал извиваться и заинтересованно скосил глаза на деньги.
– Охраняй его, как зеницу ока, – велел комиссар. – Тут на неделю. Потеряешь этого типа – попрощаешься с зеницей, усек?
Эймс так истово закивал, что чуть не подавился кляпом.
– Идем, – сказал ведьме Бреннон. – Мы тут закончили.
* * *
Комиссар вернулся в департамент к четырем – после ванны, обеда и смены всей одежды, от белья до шляпы. Даже пес, когда они прибыли в дом восемьдесят шесть, поднял морду, громко, выразительно принюхался и насмешливо фыркнул. Лонгсдейл ничего не заметил, зарывшись по уши в карты.
«Могло быть и хуже. – Бреннон ожидал обнаружить на месте кабака дымящиеся руины, но ведьма проявила себя весьма скромно – ограничилась физическими увечьями. – Твоих рук дело?» – строго спросил ее Натан, наблюдая за жертвами побоища.
«По большей части», – уклончиво ответила Джен, и он не был уверен, что она так уж преувеличила. По дороге к дому Лонгсдейла они обменялись кое-какими соображениями, но ничего нового Бреннону пока в голову не пришло. Ведьма сказала, что разум Эндрю Полтора Кулака разрушен грубым влиянием. Образы, извлеченные из его памяти, были слишком смутными: загадочный обладатель «гласа» выглядел как худая тонкая фигура с темным пятном вместо лица и маленькими руками, затянутыми в бледно-серые перчатки. Но опознавать его по такой примете невозможно – даже у комиссара лежала в шкафу пара дешевых серых перчаток.
Галлахер караулил начальство у кабинета. Бреннон кивком велел детективу войти, и тот с ходу вытряхнул из папки увесистую стопку бумаги – протоколы допроса больничного персонала.
– Ну, что там?
– Тухло, сэр. Никто ничего не видел, но при этом глаза прикрыть ни-ни, всю ночь не смыкали.
– Поднажми на них. Они не могут быть все слепыми.
Галлахер самодовольно пригладил усы.
– Вот потому, сэр, я решил допросить пациентов. Среди них мне попалась весьма бодрая старушка, миссис Рослин. У нее бессонница и сломанная лодыжка. Так что, как вы понимаете, уснуть ей трудновато. Вот она-то и видела парочку очень поздних посетителей в ту самую ночь.
