Семён отогнал эту мысль. Шансы — это то, что ты создаёшь сам. Илья учил его этому.
В стороне, у стены, он заметил ещё одну фигуру.
Молодой мужчина — лет тридцати, светловолосый, с мягким, почти детским лицом. Он сидел на полу, скрестив ноги, и… разговаривал с кем-то.
Семён пригляделся. Рядом с мужчиной сидела девушка в больничной рубашке — «пациентка», судя по всему. Она плакала, закрыв лицо руками. А мужчина — Павел Лесков, вспомнил Семён из списка — просто сидел рядом и что-то тихо говорил.
Не осматривал. Не опрашивал. Просто говорил.
Семён подошёл ближе, чтобы услышать.
— … и когда мне было страшно, — говорил Лесков мягким, успокаивающим голосом, — я представлял себе место, где мне хорошо. Безопасное место. Для меня это был дом бабушки — маленький, деревянный, пахнущий пирогами. Я закрывал глаза и представлял, что я там. И страх отступал.
Девушка всхлипнула.
— У меня… у меня нет такого места…
— Тогда мы его придумаем, — Лесков улыбнулся. — Расскажи мне, что ты любишь? Что делает тебя счастливой?
Семён отступил, не желая мешать.
Разные подходы. Тарасов — командир, организатор, берёт контроль силой. Зиновьева — аналитик, стратег, строит систему. Лесков — эмпат, утешитель, работает с эмоциями.
А он… он — собиратель данных. Тот, кто записывает и анализирует. Как учил Илья.
Это его роль. Это его сила.
Семён посмотрел на свой импровизированный «планшет» — план эвакуации с записями на обороте. Один пациент. Слишком мало.
Он двинулся к следующей палате.
* * *
Тёмная комната. Единственный источник света — огромный экран, разделённый на десятки квадратов. Изображения с камер наблюдения — палаты, коридоры, холлы. Люди, бегущие, кричащие, работающие.
Я сидел в кресле, не отрывая глаз от экрана.
— Двуногий, — голос Фырка был довольным. — Признаю, это впечатляет. Ты превратил турнир в спектакль. Кровавый, жестокий спектакль.
— Не кровавый, — ответил я, не поворачивая головы. — Никто не пострадает.
— Физически — нет. Но их психика… некоторые не оправятся от этого никогда.
Те, кто не оправится — не должны работать в медицине. Мы каждый день имеем дело с кризисами. Если они не могут справиться с симуляцией — как они справятся с реальностью?
Рядом со мной стоял барон фон Штальберг, буквально прилипнув к экрану. Его глаза блестели от азарта, как у ребёнка, которому показали новую игрушку.
— Смотрите, Разумовский! — он ткнул пальцем в один из квадратов. — Этот, в военной форме, уже организовал триаж! За пять минут! Нашёл двух помощников, оцепил зону, раздаёт приказы как на поле боя!
— Майор Тарасов, — кивнул я. — Военный хирург. Неудивительно, что он первым взял контроль. Для него это знакомая ситуация.
— А эта дама! — барон переключился на другой квадрат. — Зиновьева! Она уже собрала команду и классифицирует симптомы! Смотрите, как они её слушают! Как генерала!
— Она и есть генерал. В своём роде.
Я наблюдал за Зиновьевой с профессиональным интересом. Она работала быстро, методично, эффективно. Её система сбора данных была… неплохой. Не идеальной, но неплохой.
Проблема в том, что она сосредоточилась на классификации симптомов, а не на поиске закономерностей. Она сортировала данные, вместо того чтобы анализировать их. Это работает, когда ты знаешь, что ищешь. Но когда не знаешь…
Впрочем, посмотрим. Может, она удивит меня.
Дверь открылась. В комнату вошла Кобрук — с чашкой кофе в одной руке и папкой в другой.
— Ну что тут у вас? — она подошла к экрану, окидывая его скептическим взглядом. — Представление началось?
— Анна Витальевна! — барон обернулся к ней с улыбкой. — Вы пропустили самое интересное! Паника, хаос, крики! Один пытался выбить дверь стулом! Другой забился в угол и плачет! Третий…
— Барон, — перебил я. — Вы слишком наслаждаетесь чужим страданием.
Он осёкся.
— Я… просто наблюдаю. Это же ваша идея.
— Моя идея — проверка. Не развлечение.
Кобрук фыркнула.
— Разумовский, не притворяйтесь святым. Вы устроили это шоу, вы и несёте ответственность, — она отпила кофе. — Сколько уже «сломались»?
Я посмотрел на экран, подсчитывая.
— Двенадцать человек в состоянии паники. Не могут работать, не могут думать. Ещё трое — истерика, слёзы. Двое пытаются выбраться любой ценой, игнорируя «больных». И один, кажется, потерял сознание.
— Восемнадцать из девяноста пяти, — Кобрук кивнула. — Почти двадцать процентов. И это только начало.
— К концу дня будет больше, — согласился я. — Когда усталость накопится и стресс достигнет пика.
— Жестоко, — она покачала головой. Но в её голосе не было осуждения — скорее, констатация факта.
— Необходимо.
Мой взгляд вернулся к экрану. Один из квадратов показывал небольшую палату, где Семён Величко сидел у кровати пациента, что-то записывая на листе бумаги.
— Смотрите на Величко, — сказал я, указывая на экран. — Он не паникует. Даже не пытается командовать, не строит системы, не утешает плачущих. Он просто собирает данные. Методично, терпеливо, шаг за шагом.
Барон прищурился.
— И что в этом особенного?
— То, что он единственный, кто начал с правильного места. Все остальные — даже Тарасов, даже Зиновьева — пытаются лечить то, чего не понимают. Он — пытается понять.
Кобрук посмотрела на меня.
— Ваш ученик?
— Мой ученик.
Я чувствовал странный укол гордости. Семён не был гением. Он не был самым умным, самым быстрым, самым харизматичным. Но он был… правильным. Он делал то, чему я его учил. И делал это хорошо.
— Ты выглядишь как гордый папаша, чей сын впервые попал мячом в ворота, — голос Фырка был насмешливым.
— Почему бы и нет, Фырк.
Барон рассмеялся, хлопнув себя по колену.
— Илья, ваш план с актёрами был гениален! Абсолютно гениален!
