Бывает и хуже? Том 11 (СИ) - Алмазов Игорь

— Понял, тогда ждём окончательного заключения, — я положил трубку.

Диоксины, значит. Да уж…

— Саш, а что это такое? — спросила Лена, которая сидела в кабинете, и слышала разговор. Чем они так опасны? Я в училище такого не проходила.

— И не могла проходить, — я потёр занывшие виски. — Это хлорорганика. Целая группа соединений. Никто их специально не производит, они получаются сами. Побочный продукт.

— Побочный от чего?

— От горения, — я постарался объяснить попроще. — Если поджечь что-то, где есть хлор, при неправильной температуре получаются диоксины. Пластик, растворители, старые пестициды. Мусор со свалки, если в нём есть хлорвинил.

— Так их что, где угодно можно получить?

— Да. Но в нормальном производстве стоят фильтры и держат режим сжигания. А если жечь кустарно, в яме или в переделанной печи, получается именно то, что нашли.

Лена машинально потеребила уголок журнала.

— И насколько это плохо?

— Диоксины считаются самыми токсичными веществами из всех, что человек когда-либо создал. Причём создал случайно. Представь себе дозу в один пикограмм. Это одна триллионная доля грамма. Для большинства ядов такое количество вообще не считается за дозу, это меньше погрешности весов. А диоксины в таких концентрациях уже работают.

Медсестра округлила глаза.

— Так же не бывает, — ахнула она.

— Бывает. Они не травят напрямую, как мышьяк. Они лезут в клетку и садятся на рецептор, который управляет генами. И клетка начинает получать неправильные команды. Они не разлагаются. В почве период полураспада считают десятилетиями. И они не выводятся из организма. Растворяются в жире и остаются там.

— То есть человек их копит?

— Всю жизнь, — я кивнул. — И это может привести к проблемам с печенью, с щитовидной железой. К онкологии.

Лена побледнела.

— То есть весь город отравлен? Так надо же… Надо что-то делать!

— Погоди паниковать, — строго сказал я. — Пока есть только предварительный ответ по донному осадку из трубы. Это не значит, что вся вода в Аткарске отравлена. Осадок — это концентрат, там накапливается всё за годы. К тому же завод пока что не так давно и работает, возможно, нам удастся поймать всё это дело на раннем этапе.

Девушка кивнула.

— И пока что никому про это ни слова, — добавил я. — Если это разлетится сейчас, город встанет на уши, начнётся паника. Да и до завода это дойдёт. Поэтому пока молчим.

Она встала, прижав журнал к груди.

— Саш… а откуда на заводе удобрений вообще хлорорганика?

Хороший вопрос.

— Ниоткуда, — хмыкнул я. — Её там быть не должно. И в этом главный вопрос.

Если завод в самом деле занимается утилизацией отходов, то за ним стоят и другие люди. Дело куда труднее, чем казалось изначально.

Я встал и забрал у Лены журнал.

— Я сам в главный корпус отнесу, мне надо с главврачом снова переговорить, — сказал я. — Скоро буду.

Лена кивнула.

По пути в главный корпус я заодно набрал Михаила Борисовича.

— Доброе утро, Александр Александрович, — сразу же ответил он.

— Доброе. Есть новость, и её сложно назвать хорошей.

Я кратко пересказал про ситуацию с заводом, адвокат молча выслушал.

— По вашему делу, — сказал он. — Ходатайство о прекращении подано в пятницу вечером через канцелярию, отметка о принятии есть.

— Что дальше?

— Дальше оно ходит по инстанциям. Сегодня понедельник, следователь его в лучшем случае прочтёт. Он будет тянуть до последнего, потому что ему надо согласовать с руководством формулировку. Одно дело — прекратить за отсутствием состава. Совсем другое — признать, что возбудили без оснований.

Чего-то подобного я и ожидал.

— То есть по-прежнему месяц-полтора?

— По-прежнему. Но после московского заключения всё поедет быстрее. Когда против завода откроют уголовное дело, ваша клевета станет неудобной помехой, и от неё попытаются избавиться.

— Приятно слышать.

— Не расслабляйтесь, — сказал адвокат. — Формально вы всё ещё обвиняемый. У вас подписка о невыезде. Из района не выезжайте даже на рыбалку.

— Я не рыбачу, — усмехнулся я.

— Тем лучше, — он сделал паузу. — И, Александр Александрович, никаких публичных заявлений. Ни слова про диоксины. Вообще ни в каком виде. Сейчас единственный человек, которому есть что терять — это вы. У завода в запасе полтора десятка ходов, и они начнут их делать не по вам напрямую. По окружению. Будьте готовы.

И об этом я тоже догадывался и сам. Начинались весёлые деньки.

Я дошёл до Кречетова, и доложил о новых сведениях уже ему. Главврач выслушал молча.

— Диоксины. Я слышал про них ровно один раз в жизни, — сказал Павел Викторович. — Читал про Севезо, Италию, семьдесят шестой год. На химическом заводе рвануло, облако накрыло городок. Через несколько дней у детей пошли поражения кожи. Хлоракне. А потом эту зону закрыли на годы. Снимали верхний слой почвы бульдозерами и хоронили в бетоне.

— Ну вот, — сказал я. — А у нас никто ничего не закрывал.

Кречетов встал и прошёлся по кабинету.

— Теперь понятно, почему на вас набросились так яростно. Я всё воскресенье об этом думал и не мог понять. Александр Александрович, я вам честно скажу. Мне сейчас страшно.

Такого я от него ещё не слышал.

— Павел Викторович, вы не обязаны меня в этом поддерживать, — сказал я. — Это моё дело, мне с ним и разбираться.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал он. — Я буду с вами до конца. Мне страшно не за себя. А за город, где я теперь живу.

Если бы на его месте по-прежнему был Власов, не могу даже представить, чем бы всё это закончилось. Скорее всего, он был бы в доле с заводом.

Как же нам повезло с новым главврачом.

По поводу Власова из свежих новостей я слышал, что его, наконец, посадили. И сидеть ему теперь предстояло долго.

— Завод построили недавно, так что ущерб окружающей среде не должен быть большим, — сказал я. — Но пока что мы даже не можем начать профилактические осмотры. Нельзя поднимать шум до официального заключения.

— Да, — кивнул Кречетов. — Но неофициально с терапевтами можете начать разговаривать. Чтобы были начеку.

Я и сам собирался так сделать.

— Мы защитим Аткарск, — сказал я.

Кречетов спокойно кивнул.

Я вернулся в свой кабинет, и там меня ждал Ренгачёв. Он вышел с больничного, и выглядел полным сил.

— Саня, я так больше не могу! — заявил он.

Начинается.

— Ну что на этот раз?

— Розов переделал расписание, — сказал Женя. — Моё расписание. Саня, у меня на завтра двадцать шесть человек записано. У меня в лучшие дни было четырнадцать.

Двадцать шесть — это перебор. Тут даже спорить не о чем.

— Он тебе объяснил зачем?

— Он мне ничего не объяснял.

— Сейчас разберёмся.

Я попросил Лену найти Розова. Он пришёл через четыре минуты, в своём неизменном безупречном халате и с прилизанными волосами.

— Александр Александрович. Евгений Сергеевич, — он сел, аккуратно положив папку на колени. — Я догадываюсь, о чём разговор. И готов всё объяснить.

Ренгачёв закатил глаза.

— Слушаю, — сказал я.

— Пока Евгений Сергеевич болел, я вёл его пациентов, — начал Розов. — За неделю я увидел структуру потока. Половина записей — это контроль после пломбирования, три минуты работы. Они занимают полный слот в двадцать минут.

— Дальше.

— Я развёл потоки. Короткие визиты поставил блоком с утра, по восемь минут. Длинные после одиннадцати. Формально людей в списке стало больше, но по времени нагрузка та же самая. Даже меньше на сорок минут.

Он протянул мне лист с расчётами. Я всё перепроверил.

— Женя, посмотри.

Ренгачёв взял лист, пробежал глазами и нахмурился ещё сильнее.

— Складно, — признал он. — Только ты, Лев Эдуардович, одну вещь не посчитал.

— Какую?

— Что живой человек не автомат, — Женя вернул лист. — Твои восемь минут — это если пациент зашёл, сел, открыл рот и молчит. А он сначала расскажет, как у него внук в армию пошёл. Потом спросит, можно ли ему семечки жевать.