Дом на Перепутье (СИ) - Михаль Татьяна

— Именно. Так что можешь не волноваться. Твои деньги самые что ни на есть настоящие. Просто… у них немного нестандартная история появления на свет.

Сидеть в аномальной комнате и слушать лекцию кота о межпространственной макроэкономике — это был новый рубеж в моей жизни. Рубеж, перейдя который, я поняла, что пора либо смиряться, либо окончательно сходить с ума.

Я решила, что уже всё равно… Главное, у меня есть свой дом, много денег и очень умный кот… Ещё домовая, скелет… и другие обитатели, которых я ещё не видела…

— Ладно, — выдохнула я. — Спасибо за ликбез. Тогда, наверное, пора составить список для строительного магазина. И заказать грузовик штукатурки… или… что тут вообще нужно?

Батискаф снова закатил глаза и на его мохнатой морде застыла маска вселенского раздражения.

— Какая ты непонятливая! — проворчал он, с негодованием подёргивая кончиком хвоста. — Не нужно ремонтировать дом! Он сам отремонтируется! Ты главное новой мебели купи, всяких… безделушек, коврики…

Он принялся перечислять.

— Мне когтеточку, планшет, украшения, шампуньки… я же тебе всё рассказывал! А всё остальное дом сам сделает…

В его тоне было столько уверенности, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я вскочила с места, подошла к пуфу, на котором он восседал, и опустилась перед ним на корточки, глядя прямо в его сияющие, недовольные глаза.

— Так… Так! — произнесла я, стараясь говорить максимально убедительно. — С этого места поподробнее, чудесный, умный, самый лучший в мире котейка.

Лесть подействовала мгновенно. Он выгнул спину, мурлыканье у него в груди завелось, словно маленький моторчик, и он проговорил снисходительно:

— Поподробнее, так поподробнее. Когтеточку хочу от пола и до потолка, чтобы дерево было красное и…

— Да я не про это! — вздохнула я, теряя остатки терпения. — Про ремонт дома, что он сам себя отремонтирует! КАК он это сделает?

Кот насупился. Его уши обиженно дёрнулись, а хвост замер в позе, красноречиво говорящей: «Моими личными потребностями пренебрегли. Я ранен в самое сердце».

— Он стоит на Перепутье множества миров, — начал он обиженным, сиплым голосом. — Тут магии столько, что хватит на что угодно, в том числе и на ремонт. Дом живой, Василиса.

Батискаф сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость сказанного.

— Но чтобы он захотел преобразиться, он должен ощутить твоё желание тут жить, твою заботу, любовь к нему… Обычно всё начинается с уборки. Пыль убери, паутину, полы помой…

Я захлопала глазами.

Кот смерил меня уничижительным взглядом.

— Неужели я тебя ещё уборке учить должен⁈ И вообще, ты пообещала начать с моего домика, а ты-ы-ы!

В его голосе прозвучала такая детская обида, что я невольно улыбнулась.

— С него и начну, — пообещала я, честно глядя ему в глаза. — Обещаю, котейка.

И в этот момент во мне что-то перевернулось.

Тяжёлый камень беспокойства, давивший на грудь с момента моего увольнения и выселения, растаял. Настроение поднялось с самого дна отчаяния до лёгкой, почти воздушной надежды.

Мне не нужно было влезать в ипотеку, нанимать бригаду иностранцев и разбираться в ремонте. Мне нужно было… полюбить этот странный дом. И вымести пыль и паутину. Это звучало не просто выполнимо, это звучало как приключение.

— А пока пойдём, досмотрим дом, — предложила я, поднимаясь с пола и отряхивая колени. — И познакомь меня с Эммой и Гаспаром. Пора уже узнать всех своих… соседей.

Батискаф, всё ещё ворча, спрыгнул с пуфа и лёгкой поступью направился к двери.

— Для Гаспара сок томатный захвати, — бросил он через плечо деловым тоном. — Без него он букой становится. И смотри не перепутай. Эмма терпеть не может, когда её называют «призраком». Она «астральная затворница».

— Астральная затворница, — кивнула я, стараясь запомнить. — Поняла.

Я шла за ним по коридору, и пыльные гобелены на стенах, скрипучие половицы и загадочные тени в нишах уже не казались мне такими враждебными. Они были просто… частью дома. Дома, который ждал, когда его приведут в порядок. Ну, или когда в нём появится когтеточка из красного дерева.

С чего-то же надо начинать.

Батискаф повёл меня в другой конец коридора, тут был тупик. Он остановился, взмахнул хвостом, и сверху что-то заскрипело…

Я подняла голову. На потолке была дверь, которая с шумом, скрипом и стоном распахнулась. Теперь в потолке зиял чёрный проём, и с этого проёма с громким скрежетом на меня полетела складная лестница, а вместе с ней настоящая лавина из пыли вековой выдержки, клочьев паутины и нескольких очень возмущённых пауков размером с коврик в прихожей.

Я отпрыгнула с воплем, который сумела превратить в сдавленное «У-у-ы-ы-ый!».

Пыль осела прямо на меня густым слоем, а один из пауков, недовольно шевеля лапками, принялся бегать вокруг моих ног и скрылся в первой попавшейся щели в стене.

Похоже, это была мелкая, но очень эффектная месть кота за то, что я не проявила должного энтузиазма по поводу его личных покоев.

— Не бойся, эти пауки не кусаются, — произнёс Батискаф, с лёгкостью взбегая по скрипучим ступеням. — Только если их сильно разозлить.

Я, стараясь не думать о пауках, поплелась за котом.

Чердак оказался огромным. Очень. Он казался больше, чем весь первый этаж. Его своды терялись в полумраке, где висели гирлянды всё той же вездесущей паутины, и был он завален… абсолютно всем.

Старинные сундуки, сломанные стулья с позолотой, какие-то странные механизмы, похожие на приборы из мира, где паровые двигатели подружились с магией, а ещё книги. Горы книг. Свитки, фолианты в кожаных переплетах, стопки журналов с пожелтевшими страницами. Воздух был густым и сладковатым, пахнущим старой бумагой, древесиной и тайной.

Но призрака не было.

— Эмма! Дуй сюда! — рявкнул Батискаф, и его голос раскатисто разнёсся под сводами чердака. — Хозяйка пришла!

Ничего не произошло.

Я осторожно прошлась между стеллажами, погладила корешок какого-то трактата под названием «Некромантия для домохозяек» и подошла к круглому запыленному окошку, в которое пробивался тусклый свет.

— Эмма! Привидение ты бестолковое! Живо появилась! — снова рявкнул кот, уже с раздражением.

И тут за моей спиной раздался тихий, леденящий душу шёпот, от которого по коже побежали мурашки, а по спине прошёлся отчётливый холодок:

— Не сме-е-э-эй называ-а-ать меня-а-а привиде-е-эние-э-эм…

Я медленно, очень медленно обернулась.

И чуть не вскрикнула. Передо мной парила в воздухе… ну, Жуть с большой буквы.

Длинные седые волосы развевались вокруг бледного, искажённого гримасой лица, как будто она вечно вдыхала запах тухлых яиц.

На ней было нечто вроде призрачного балахона, и вся её фигура источала такое леденящее недовольство, что иней начал покрывать ближайшую стопку книг.

Я сглотнула комок в горле, собрала всю свою волю в кулак и, стараясь, чтобы голос не дрожал, пробормотала:

— Здравствуйте… э-э-э… прекрасная Эмма. Меня Василисой зовут… Вот, живу теперь здесь… буду рада с вами… э-э-э… дружить.

Эффект был мгновенным и поразительным.

Гримаса недовольства исчезла, словно её и не было. Седые волосы улеглись в аккуратную причёску с низким пучком. Балахон преобразовался в изящное, хоть и прозрачное, платье с кружевным воротничком.

Передо мной теперь парила миловидная молодая женщина с грустными, но добрыми глазами. Даже температура на чердаке поднялась на несколько градусов.

— Наконец-то, — произнесла она мягким, мелодичным голосом. — Дом оживет. — Она подлетела ко мне ближе, и её прозрачная рука коснулась моего плеча, вызвав лишь лёгкое, прохладное дуновение. — И ты, Василиса, Хозяйка, сделаешь так, что я уйду на перерождение…

— Я… что? — растерялась я.

— Вот опять ты заныла о своём! — подал голос Батискаф, усаживаясь на сундук и принимаясь вылизывать лапу. — Она тут застряла надолго, Осения могла ей помочь, но Эмма, дура призрачная, её разозлила. А потом Осения влюбилась… Любовь безответная и силы её начали таять, как итог, провести соответствующий ритуал она не смогла. А без Хозяйки дома его нельзя совершить. Так что, — он многозначительно посмотрел на меня, — это теперь твоя головная боль.