Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Второй гидромант Тихон Плахов лодок не трогал вовсе и метался по всей барже. Работа у него была проще, чем у Шадрина, и страшнее всего остального на палубе.

У наливной баржи никто не имеет права на открытый огонь, ни они, ни мы. Одна пуля в горловину, одна искра над открытым лючком, один опрокинутый фонарь, и груз взлетит на воздух вместе с судном, командой и тем, кто это устроил. У переднего ватажника из-за пояса торчал обрез, и он ни разу к нему не потянулся: эти люди жили добычей, получаемой с реки, и знали её правила лучше меня. Поэтому за всю драку ни одно ружьё или винтовка на палубе так и не выстрелило.

Зато у Плахова не оставалось ни секунды покоя. Он гасил всё подряд, не разбирая, опасно оно или нет. Кто-то из ватажников выронил масляный фонарь. Плахов накрыл фонарь водяным колпаком ещё в воздухе, и на палубу упало мокрое стекло. Когда чей-то топор высек из кожуха длинную белую искру, Плахов залил это место раньше, чем я успел повернуть голову.

Дальше вступила в дело гвардия, начав страшную в своей эффективности работу.

Первым через леер перевалился мужик в засаленном полушубке, и встретил его гвардеец от кормовой задвижки. Багром ватажник грамотно кольнул снизу вверх, под подбородок, но не достал. Атаковать прошедшего улучшения гвардейца в ближнем бою, всё равно что ловить измазанными маслом руками кошку в тёмной комнате. Сумеречная сталь чужого дерева и железа не замечает вовсе: клинок гвардейца прошёл дубовое древко насквозь, а следом и запястье, и обрубок багра упал на палубу вместе с кистью, всё ещё его сжимавшей. Мужик посмотрел на свою руку, увидел белый срез кости и мясо вокруг неё, культю в такт сердцу выбросившую кровь, и только после этого начал орать, как резаный. Хотя почему как… Орал он недолго. Гвардеец, скользнувший мимо него, распорол противнику горло от уха до уха, и крик перешёл в булькающий свист, потому что воздух пошёл уже не через рот, а через распоротую трахею.

Кровь на мокром железе не стоит лужей, а расходится плёнкой и течёт под уклон к борту, отчего настил с той стороны почти сразу сделался таким, что упасть на нём было легче, чем пропустить удар.

Со второй лодки на борт залезли сразу трое, и вот тут стало видно, что делают с человеком снадобья Зарецкого. Мои и так были сильнее и злее любого из этих, а усиленными двигались вдвое быстрее, и хватало этого с избытком: ватажник бил туда, где мой человек стоял мгновение назад, и в это же время получал контрудар. Занесённую для удара руку рослого верзилы с топором гвардеец поймал, умело сломал в локте и швырнул хозяина через бедро о доски палубы. Тот ещё падал, когда боевой нож с хрустом вошёл ему под основание черепа, и крик оборвался на середине.

Тому, кто залез следом, клинок вошёл над ключицей и вышел из подмышки; человек осел у леера и стал смотреть, как из-под руки у него толчками выходит кровь, и промежутки между ними делаются всё длиннее. Последний отшатнулся, поскользнулся в чужой крови и сел, глядя снизу на чёрные фигуры. Глядя на бедолагу я легко мог угадать его мыслительный процесс, если это слово подходит к тому, кто решил избрать своей стезёй грабёж речных судов. «Их не взяла бы и пуля, — подумалось ему, — а он вышел на них с ножом». Смотрел он недолго, потому что топорик в руке другого гвардейца развалил его голову до самой переносицы.

Один из ватажников попробовал единственное, что тут вообще имело смысл. Он не полез в драку, а рванулся вдоль борта к дальней горловине и задвижкам. Намерения его я разгадал легко: стоит пустить топливо на воду, а дальше хватит одной искры. Его сняли на четвёртом шаге, поймав за плечо, и с такой силой приложили лицом о трубопровод, что на нём остались зубы.

Нанятый нами бакенщик сидел на корточках за кожухом, обхватив голову руками, и не мешал никому, молясь, чтобы никто не отыскал его.

Сопротивление на палубе продержалось меньше минуты, ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы понять, куда именно он влез, и что эта неприятная субстанция пахнет далеко не фиалками.

Почти в самом начале схватки ко мне подбежали трое.

Доспеха на мне не было, знаков различия тоже, а куртка была самая обычная, непромокаемая, в какой ходит любой грузчик на причале или моряк. Для них я был кем-то из судовой обслуги, и меня это устраивало. При моём ранге железо на теле — только лишний вес: прикрыться в ту ночь мне было чем и без него.

Клинок я создал из воздуха за долю секунды, воплотив его из чистой энергии: короткий сужающийся к острию тесак в две ладони. Длинное железо в таком проходе цепляется за трубу на первом же замахе, и пока ты его выдираешь, тебя успевают достать, поэтому всякий, кто хоть раз дрался в корабельной тесноте, берёт с собой что покороче.

Первый держал нож обратным хватом и бил сверху вниз, в основание шеи. Удар был простенький, от плеча, зато в полную силу, и другого человека он возможно даже достал бы. Я шагнул внутрь замаха, встретил его локоть своим предплечьем и снизу-вверх вбил свой тесак в чужую подмышку по самую рукоять. Там под кожей идёт артерия, и вскрытая, она бьёт не струёй, а толчками, в такт сердцу; первые три легли мне на грудь и сапог. Нож он выронил на четвёртом толчке, а опрокинулся на задницу на пятом.

Второй подскочил слева, между трубопроводом и леером — глупая ошибка, ведь там он сам себя и запер. Развернуться полноценно для замаха в такой тесноте нельзя, а бить одной кистью бессмысленно. Усилием мысли, я вырвал магией чужое оружие из рук, заставив противника удивлённо вспучить глаза, и, пока он смотрел на пустую ладонь, вбил ему эту же рукоять ножа в переносицу. Хрящ ушёл внутрь, глаза залило сразу, и ослеп он раньше, чем успел это понять. Дальше я взял его за волосы, притянул к себе и провёл лезвием поперёк горла, после чего равнодушно толкнул мертвеца в сторону третьего. Умирающий бандит кричать в таком состоянии не мог, а лишь свистел и пытался зажать разрез ладонями, но это ему не помогало.

Не сводя глаз с оппонента, я наклонился и вырвал свой тесак из подмышки первого. Третий на провокацию не купился и предоставленным ему шансом не воспользовался.

Он оказался лучше двоих первых: не полез через павшего соратника, а остановился в трёх шагах, присел и приготовился ловить момент, когда я атакую, открыв бок. По тому, как он держал нож у бедра, было видно, что с этим ножом он «на ты» не первый год.

Было бы невежливо его разочаровать, поэтому я сблизился подшагом, принял выпад на плоскость тесака и наказал противника за дерзость, рубанув по вооружённой руке. Тесак вошёл в запястье с внутренней стороны и рассёк там всё, что способно держать предметы. Кисть осталась на месте, а вот сухожилия и мышцы разошлись до самой кости. Он завыл тонко, по-бабьи, и глаза у него заметались между моим лицом и собственной рукой. Нож вывалился из хватки, потому что держать его стало нечем, а через миг я вбил свой клинок под грудину снизу вверх, убедившись, что отыскал чужое сердце. Оседая, он цеплялся за мой рукав.

После этого по какой-то причине ко мне больше никто не полез.

Двое у кормового кнехта бросать своё железо не собирались, и я решил облегчить задачу гвардейцам, взяв этих на себя.

Мой талант не ломает вещь и не рвёт её. Он лишь возвращает ей то состояние, в котором она находилась до встречи с кузнецом. Нож у первого просел в кулаке полосой сырого железа и выскользнул между пальцами; у второго топор распался на обрубок дерева и кусок грубого металла, звякнувший о палубу. Оба остались с пустыми руками и простояли ровно столько, сколько нужно гвардейцу, чтобы подсечь человека и уложить его мордой в доски. Эти двое и оказались единственными выжившими пленными за ночь.

На другом буксире врагов дожали без меня, и управились быстро. Из тех, кто успел забраться, гвардия положила почти всех, ещё двое перемахнули через леер сами и ушли в воду.

Под бортом стояли две лодки, и в каждой оставалось по паре гребцов и кормчий на случай вынужденного отхода. Снизу им было отлично видно, чем кончается подъём на палубу, и от борта они пошли раньше, чем последний из своих отдал богу душу.