Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Присягу он при этом не нарушил.

— Стой! — он крикнул это громче, чем требовалось, и голос дал петуха на первом же слоге. — Кто такие⁈ Здесь земля камышинского князя, и с оружием на берег нельзя!

Дементий встал ко мне вплотную и заговорил, не поворачивая головы.

— Прикажете — пройдём, Ваше Высочество. Только, если кто сбежит, к вечеру это будет во всех газетах.

— Поступим тоньше, — отозвался я так же тихо, и на этом для себя всё решил.

Потом я поднял голос настолько, чтобы меня услышали на плоскодонках.

— Сержант! Этой ночью выше по реке на нас вышли четыре лодки ушкуйников… разбойников, — поправился я, решив, что старое слово они могут и не понять, — около тридцати человек. Почти всех мы перебили, но одна ушла сюда и вошла в ваш ерик минут двадцать назад, а стоянка, надо думать, поблизости. Земля, быть может, ваша, и распоряжаться на ней я не собираюсь, но те люди мне нужны. Они должны ответить за всё.

Он молчал секунды три, и было видно, как в нём борются облегчение и служебный долг. Позади него на обоих лодках стало очень тихо: люди ждали приказа и очень надеялись, что он будет взвешенный. Один из солдат медленно, будто невзначай, снял палец с пусковой скобы.

— Кто такие были известно? — выговорил сержант наконец, и вопрос дался ему тяжелее, чем окрик.

— Ватажники Сафрона Мокеева. Двое сидят у меня на буксире, отдам вашему князю, если запросит.

— Фамилия ваша?

Назвавшись, я терял инкогнито в ту же минуту: к вечеру хозяину этого берега подали бы рапорт о вооружённом отряде великого князя Платонова на его воде, а такие бумаги всплывают потом в самое неудобное время. Промолчать было хуже. Разъезд занёс бы в журнал слова неизвестного человека с баржи, а им грош цена.

След в княжеской канцелярии стоил дороже имени: пусть у них будет записано, кто именно и в котором часу сказал им про стоянку.

— Платонов.

Обветренное лицо у него посерело, а пальцы на ремне разжались и сжались снова. Уточнять, тот ли это Платонов, он благоразумно не стал. И всё-таки договорил своё:

— Ваше Высочество, на берег я вас всё равно не пущу. Не имею права. Хоть режьте.

— Тогда схватите сбежавших разбойников, — приказал я.

Плечи у него опустились на палец.

— Разберёмся, — он обернулся к своим и махнул рукой. — Даю слово, разберёмся. Ерик я знаю, там за отмелью много рыбаков.

Обе лодки развернулись и пошли в ту сторону. Заслона за собой они не оставили, и это тоже было по уму: прикрываться от меня им было нечем, а больше не от кого.

Конец я досмотрел сверху.

Скальд показал мне поляну за ивняком. Пограничники дошли до места, развернулись в цепь и прочесали его до последнего куста. Смотреть было не на что. Утоптанная земля, чёрное пятно кострища, две жерди от навеса и борозды от лодочных килей на песке. Ушли. Отпущенная лодка успела первой, подняла своих, и за ней снялась вся ватага.

Сержант сделал ровно то, что обещал, но опоздал настолько, насколько не мог не опоздать.

Ворон покружил над поляной и сварливо сообщил, что тут даже котелка не забыли, а он рассчитывал хотя бы на него. Я направил его на поиски беглецов и остался стоять на носу катера, глядя на воду.

Виноватых здесь нет, стоянки тоже больше нет, а завтра такая же встанет на десять километров ниже, у другого острова. Берег всегда чужой, а права ступить на него у меня нет. Пока я найду того, у кого это право есть, и объясняю ему, зачем оно мне понадобилось, они снимаются и уходят. Значит, на реке я их не возьму никогда. Сержант тут ни при чём: он исполнил закон, и я на его месте действовал так же. Выходит, мешает мне не человек, а правило, по которому чужой берег для ватаг открыт, а для меня закрыт.

Правило пишет не сержант, значит, и говорить буду не с сержантом.

— Разворачивай, — бросил я Дементию. — Идём в Камышин.

От пограничников ватага может и ушла, от Скальда не ушёл никто, и к полудню ворон нашёл их в затоне за дальним островом, сильно ниже по реке. Разбираться с ними я велел ему самому: силы в этой птице с хорошего Магистра, заклинания у неё мои, а железа в их посудинах довольно, чтобы после Металлического вихря на воде не осталось ни щепки, ни человека.

Пристань в Камышине была деревянная и чинёная, а городок за ней лежал невысокий, в две улицы вдоль воды и одну поперёк. Княжеский особняк больше напоминал доходный дом где-нибудь во Владимире, и нашёлся он сразу за складами: каменное здание в два этажа, флигель, конюшня и ворота с гербом — три зелёные рогозинки на белом фоне над голубой лентой. Колоритно…

О приёме я не договаривался и о времени не спрашивал. Просто приехал и вошёл как к себе домой.

Дементий ступал за моим левым плечом, юристов я не взял вовсе. Двое караульных у крыльца дёрнулись мне наперерез, посмотрели на Дементия, посмотрели на меня, трезво оценили свои силы и остались на месте. Правильно, «князья приходят и уходят, а я у мамы один». Дворецкий, встретивший нас в сенях, спросил, как доложить, услышал ответ и побежал по лестнице, оступившись на второй ступени. Мы поднялись следом и вошли в кабинет раньше, чем он успел договорить.

Дом внутри был обжитой и небогатый. По стенам лестницы висели старые картины, изображающие виды пристани, на площадке стоял сундук, накрытый ковром, а из глубины коридора тянуло характерными ароматами: в княжеском доме готовили завтрак. Судя по запаху, яичница с беконом.

Князь Гурий Михеевич Обручев стоял у стола в домашнем халате, растерянно сжимая кружку с кофе. Лет под шестьдесят, невысокий, с торчащими вверх волосами на висках вокруг лысины на макушке. Вид человека, поднятого с постели полчаса назад. На стене за его спиной висела карта княжества, пожелтевшая по краю.

Дементий остался у дверей. За весь разговор он не открыл рта, и от него этого не требовалось: хватало того, что он там стоял и угрожающе смотрел на князя, освобождая меня от необходимости делать то же самое.

Хозяин шагнул мне навстречу и указал на кресла.

— Ваше Высочество, какая честь. Прошу, садитесь. Я признаться не ожидал вашего визита. Полагаю, секретарь мой что-то напутал, раступа. Не уведомил о нашей встрече. Давайте я прикажу подать…

— Я постою.

Он сразу понял посыл. Сесть при стоящем госте он теперь не мог, а стоять у себя дома напротив чужого человека — то же самое, что ждать в чужой приёмной. Обручев переступил с ноги на ногу и в конце концов поставил чашку на подоконник, сцепив руки за спиной, потому что девать их было некуда.

— Этой ночью на мой караван напали в двенадцати километрах выше вашей пристани, — начал я. — Одна лодка ушла в протоки на вашем берегу. Ваш пограничный разъезд не пустил моих людей преследовать бандитов, а когда дошёл до стоянки опоздал на полчаса, потому что узнал о ней от меня, а не от вашего Сыскного приказа.

— Позвольте же, — он поднял ладонь. — Мои люди…

— Ваши люди действовали неплохо, — я не дал ему договорить. — Сержант ваш не пустил меня на берег, соблюдая закон. Я приехал не для того, чтобы жаловаться на него.

Обручев моргнул. Похвалы он не ждал, и, потеряв первый заготовленный ответ, второго он подобрать не успел.

— Тогда я, признаться, не вполне понимаю…

— Неделя, — просто сказал я. — Через неделю на вашем берегу не должно быть ни одной стоянки речных бандитов. Ни в протоках, ни на островах, ни в затонах.

Он ждал продолжения. Продолжения не последовало, и в кабинете стало слышно, как во дворе конюх гремит ведром.

— Ваше Высочество, — заговорил он наконец, — у меня дружина в двести сабель, из них половина сидит по деревням. Берегов у меня общей протяжённостью сто сорок километров, если смотреть с обеих сторон Волги. Протоки я весной сам не берусь сосчитать.

— Знаю.

— Так как же…

— Это ваша забота, не моя. У меня девять земель, и берега там подлиннее ваших. Стерегу я эти берега тем, что есть, и не жалуюсь, что людей мало. Вы допустили, чтобы на ваших землях расплодились бандиты, наносящие прямой ущерб моим интересам. Если вы не способны сами разобраться с проблемой, я это сделаю за вас, но мои методы вам не понравятся.