Тарханов медленно выпрямился. Когда он повернулся к Соколову, на его лице уже не было улыбки.
— Страх размягчает защиту, генерал — это азы допросной работы. Она должна бояться меня больше, чем любить своего хозяина.
— Она уже боится. — Соколов остановился рядом с креслом, глядя на Алину сверху вниз. Его глаза были серыми, пустыми, как зимнее небо. — Я вижу это. Хватит тратить время и запускай сканер. Мы утрачиваем преимущество внезапности.
Несколько секунд они смотрели друг на друга — Тарханов и Соколов. Потом Тарханов пожал плечами и щёлкнул пальцами.
— Как скажешь, Виктор Сергеевич.
Где-то за спиной Алины открылась дверь. Шаги — это были двое людей, может, трое. Звук катящихся колёсиков, металлическое позвякивание инструментов.
Она не могла повернуть голову, чтобы увидеть, что происходит. Могла только смотреть в потолок и слушать, как приближается что-то, от чего всё внутри сжималось в ледяной комок.
Хозяин, — подумала она. — Пожалуйста, найди меня. Найди меня раньше, чем они…
Тарханов снова появился в поле зрения. В руках у него был шлем — металлический обруч с кристаллами и проводами, похожий на орудие пытки из научно-фантастического кошмара.
— Ну что, принцесса, — он улыбнулся своей жёлтой улыбкой. — Начнём?
Шлем был холодным и тяжёлым.
Тарханов надевал его сам — не доверил техникам. Его пальцы касались её головы, затягивали ремни, и в каждом движении чувствовалось что-то интимное, извращённое. Он явно наслаждался процессом.
— Не дёргайся, принцесса, — он затянул ремень на подбородке так, что металл врезался в кожу. — Чем больше сопротивляешься, тем больнее будет.
Алина стиснула зубы. Обруч давил на виски, кристаллы по бокам холодили кожу. От шлема тянулись провода — толстые, похожие на чёрных змей — куда-то за пределы её зрения, к оборудованию, которое она не могла видеть.
— Готово, — Тарханов отступил на шаг, любуясь результатом. — Красиво сидит. Тебе идёт.
— Показатели в норме, — голос техника откуда-то сзади. — Можем начинать.
Соколов стоял у стены, наблюдая со скрещёнными руками. Его лицо не выражало ничего — ни предвкушения, ни брезгливости.
— Запускай, — бросил он.
Тарханов улыбнулся Алине — последний раз, перед тем как всё началось.
— Постарайся не прикусить язык, принцесса. Будет немного неприятно.
Щелчок тумблера.
Низкий гул — сначала едва слышный, на грани восприятия. Потом громче, выше, вибрирующий где-то в костях черепа. Кристаллы на висках потеплели. Потом стали горячими.
А потом мир взорвался болью.
Это было не похоже ни на что из того, что Алина испытывала раньше. Это было словно… тысячи раскалённых игл, одновременно вонзились в мозг со всех сторон. Что-то чужое вламывалось в её сознание, разрывая на части всё, к чему прикасалось.
Она закричала.
Где-то далеко, будто сквозь толщу воды, Тарханов что-то говорил. Она не слышала слов — только собственный крик, рвущийся из горла, и этот бесконечный гул, и боль, боль, боль…
Иглы рылись в её памяти. Вытаскивали образы, воспоминания, мысли — и отбрасывали их, как ненужный мусор, в поисках чего-то конкретного. Детство в приюте — не то. Лицо мамы Люды — не то. Первый день в «Ворон Групп» — ближе, но не то. Схемы «Эдема» — вот, вот оно…
Они выжмут из меня все! — мысль пробилась сквозь боль, ясная и ледяная. — Я предам его. Предам, даже если не хочу!
Ментальные иглы проникали глубже. Алина чувствовала, как чужое сознание касается самого сокровенного — её чувств к нему, её преданности, её…
Хозяин, — она больше не кричала вслух, только внутри. — Хозяин, пожалуйста. Пожалуйста! Я не хочу, не могу! Помоги мне…
И тогда что-то случилось.
Иглы наткнулись на стену.
Алина не знала, что это. Не знала, что внутри неё есть что-то такое. Но иглы вдруг остановились, будто упёршись в бетон. А потом стена ударила в ответ.
Вспышка.
Пришла боль другого рода — чистая, яркая, как прикосновение молнии. Где-то в реальном мире что-то затрещало, заискрило. Крик! Но не её, а мужской! И запах палёной проводки.
Гул оборвался.
Алина обмякла в кресле, хватая ртом воздух. Из носа текло что-то тёплое — кровь, она чувствовала её вкус на губах. Уши заложило, как после взрыва.
— Какого чёрта⁈ — голос Тарханова, искажённый, далёкий. — Какого чёрта это было⁈
Алина разлепила глаза. Мир плыл, двоился, но она видела: один из техников сидел на полу, баюкая обожжённую руку. Оборудование за её спиной искрило, из него валил сизый дым. Тарханов стоял над ней, и на его лице была ярость.
— Блоки! — он сплюнул это слово, как ругательство. — Ментальные блоки. Эта тварь поставила на нее далеко не обычную защиту!
— Воронов? — голос Соколова.
— Кто же ещё. — Тарханов ударил кулаком по подлокотнику кресла, рядом с рукой Алины. — Хитрый ублюдок. Он запечатал ей мозги, как сейф! Я думал мы уже сняли поверхностные блоки, а оказалось, что есть еще и глубинные. Так они еще и в ответ лупят. Вот же хитрая тварь…
Алина слышала их разговор, но слова доходили с трудом. В голове было пусто и гулко. Только одна мысль, ясная и тёплая, несмотря на всю боль:
Он защитил меня, позаботился.
Она не смогла сдержать улыбку — слабую, едва заметную. Губы были мокрыми от крови, но она улыбалась.
Тарханов заметил.
Его лицо исказилось.
— Что радуешься, сука? — он схватил её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Думаешь, он тебя спас? Думаешь, это конец?
Он наклонился ближе, и в его глазах не осталось ничего человеческого. Только голод и злоба.
— Любую защиту можно сломать, принцесса. Нужно просто давить сильнее. И я буду давить! Буду резать по живому, пока не вскрою твою черепушку, как консервную банку. Понимаешь?
Алина не ответила. Не могла — из горла вырывался только хрип.
Но она всё ещё улыбалась.
Тарханов сорвал с неё шлем. Металл содрал кожу на виске, и Алина почувствовала, как по щеке потекло тёплое. Кровь из носа уже заливала подбородок, капала на грудь. Из ушей тоже текло — она ощущала это странное щекочущее тепло.
Мир качался, расплывался, никак не хотел собраться в чёткую картинку.
Тархванов швырнул шлем на пол. Искорёженные кристаллы разлетелись по бетону.
— Сканер сгорел, — голос техника прозвучал испуганно. — Второй блок тоже на подходе. Если форсировать ещё раз…
— Да плевать на твои железки! — Тарханов развернулся к нему, и техник отшатнулся. — Тащи резервный! Тащи всё, что есть!
— Резервный выдержит ещё меньше. И это не простые блоки… там есть что-то еще. Как будто…
— Как будто что⁈
Техник сглотнул.
— Как будто печать. Нечеловеческая работа.
Тишина. Алина видела, как Тарханов замер.
— Не человеческая, — повторил он тихо. — Конечно. Конечно, не человеческая. Воронов ведь не человек, правда, принцесса?
Алина не ответила. Язык не слушался, мысли путались.
Тарханов подошёл к ней. Наклонился — его лицо было совсем близко — она видела каждую пору, каждый лопнувший сосудик в глазах.
— Ничего, — прошептал он. — Ничего, принцесса. Любая печать имеет предел. Придётся резать по живому, вот и всё. Я сожгу тебе лобные доли, выжгу к чёртовой матери всё, что мешает, но коды достану. Ты станешь овощем, но сначала — расскажешь мне всё.
— Тарханов.
Голос Соколова был ледяным.
Тарханов не обернулся.
— Что?
— Отойди от неё.
Пауза. Тарханов медленно выпрямился и повернулся к Соколову. Его лицо исказилось.
— Ты мне не командир, генерал. Напоминаю — это моя операция. Моя методика и…
— Твоя операция, — Соколов сделал шаг вперёд, — существует только потому, что я её санкционировал. И я могу её закрыть в любой момент.
— Попробуй.
Они стояли друг напротив друга — два хищника, делящие добычу. Алина смотрела на них сквозь пелену боли и думала: они друг друга ненавидят. Работают вместе, но ненавидят.
