Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Страх. Боль. Отчаяние. Как будто кто-то кричал — беззвучно, на частоте, которую не слышат уши, но чувствует что-то внутри. Что-то древнее, первобытное. То, что отвечает за инстинкт «беги или замри».

Я замер.

— Двуногий! — Фырк вынырнул из-за стеллажа, и вид у него был такой, какого я не видел ни разу за всё время нашего знакомства. Шерсть дыбом. Вся. Каждая шерстинка торчала, превращая его из милого бурундука в колючий рыжий шар. Глаза — огромные, дикие. Хвост — трубой. — Двуногий, мне плохо! Мне очень плохо! Шерсть дыбом встаёт! Внутри всё скручивается! Что-то… что-то страшное происходит! Что-то очень, очень плохое!

— Я тоже чувствую, — кивнул ему. — У тебя есть конкретика?

— Не знаю! — он трясся, и это было так непохоже на обычного Фырка. Вечно ироничного, вечно саркастичного — что мне самому стало страшно. — Серебряный фонит на весь квартал! Я не могу разобрать сигналы! Всё смешалось! Как если бы ты включил одновременно сто радиостанций на полную громкость! Шум, грохот, визг! Но сквозь этот шум… сквозь него… что-то пробивается. Что-то тёмное. Что-то холодное. И оно кричит, двуногий. Кричит от боли. А я не могу распознать источник.

Я почувствовал, как по спине побежал холодок. В больнице что-то происходит. Что-то страшное и неумолимое. Как будто должна произойти катастрофа, но я не понимал какая и самое главное — где именно.

— Помнишь, как мы нашли Борисову? — спросил я Фырка. — Когда ты усилил мой Сонар?

Фырк посмотрел на меня. Понял.

— Давай лапу, — сказал я.

— Давай руку, — поправил он.

Мы коснулись друг друга — моя ладонь и его крошечная лапка. И я закрыл глаза.

Сонар. Глобальный. Усиленный через связь с фамильяром.

Мир вокруг исчез.

Вместо него карта. Больница как живой организм, пульсирующий тысячами огоньков.

Вспышки страха в палатах. Пациенты, которые проснулись от вибрации и не понимают, что происходит.

Обмороки персонала — тёмные провалы, как дыры в светящейся ткани. Семь? Нет, уже девять. Ещё двое отключились после второй волны.

Хаос в приёмном — красный клубок тревоги, гнева, суеты. Там пытаются справиться с потоком пострадавших.

Ординаторская Диагностического центра — жёлтый, тревожный, но контролируемый. Моя команда. Держатся.

И…

Эпицентр.

Вот оно!

Глава 6

Я вылетел со склада, как пробка из бутылки шампанского. Только без праздничного хлопка и без всякого повода для празднования.

— Следи за Ордынской! — крикнул я Тарасову через плечо. — Если отключится — буди! Семён, Коровин, Зиновьева — в приёмное, там сейчас ад будет!

— Куда ты⁈ — голос Тарасова догнал меня уже в коридоре. — Разумовский! Стой!

Но я уже не слышал. Точнее, слышал, но не слушал. Разница принципиальная.

Коридор основного корпуса напоминал поле боя после артобстрела. Хорошего такого артобстрела — с фугасами, осколочными и парочкой термобарических для полноты картины.

Лампы мигали в эпилептическом припадке. Аварийный режим, красноватый полумрак, тени пляшут по стенам. Где-то надрывалась сигнализация — пронзительный, въедливый визг, который бил по ушам и по нервам одновременно. Воздух пах озоном и почему-то подгоревшей овсянкой из больничной столовой.

Люди. Везде люди. Выходили из кабинетов, держась за головы. Сидели на полу, привалившись к стенам. Стояли посреди коридора с потерянным видом, как будто забыли, куда шли и зачем живут.

Молоденькая санитарка с зелёным от тошноты лицом блевала в урну у поста охраны. Последствия ментального удара по вестибулярному аппарату. Морская болезнь на суше. Приятного мало.

— Двуногий! — Фырк несся рядом, еле поспевая за моим темпом. — Двуногий, объясни мне, пожалуйста, что именно ты собираешься делать⁈ Вот ты прибежишь в подвал — и что? Скажешь Серебряному: «Эй, магистр, полегче, вы тут людей калечите»? Думаешь, он послушает? Думаешь, остановится? Он там, между прочим, старается! Это как пытаться остановить поезда, крича ему «Тормози!». Не сработает, двуногий! Физика не позволит!

— Я не собираюсь останавливать Серебряного, — бросил я, огибая перевёрнутую каталку. — Я собираюсь спасти Орлова. Если его тело не выдержит нагрузки — он умрёт. А я лекарь. Моя работа — не давать людям умирать.

— Благородно! Героически! Самоубийственно! — Фырк всплеснул лапками. — Ты хоть понимаешь, что там сейчас творится⁈ Там ментальная буря! Ураган категории «все умрут»! Ты туда сунешься и тебя размажет по стенке, как комара по лобовому стеклу! И я вместе с тобой могу помереть, между прочим! А я ещё пожить хочу! У меня планы! Мечты! Я хотел увидеть, как ты женишься на Веронике и нарожаешь маленьких двуногих, которых я буду воспитывать и учить плохому!

— Фырк.

— Что⁈

— Заткнись и лети.

Впереди, у стены, я заметил знакомую фигуру. Пожилой мужчина в белом халате, седой, с аккуратной бородкой. Рентгенолог из диагностического отделения — кажется, Аркадий Михайлович. Хороший специалист, работает здесь лет тридцать. Сейчас он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и хватал ртом воздух. Лицо серое, на лбу пот, рука прижата к груди.

Я затормозил.

Стенокардия. Классическая картина. Стресс от ментального удара спровоцировал спазм коронарных артерий. Если не купировать, может перейти в инфаркт.

— Нитроглицерин! — заорал я, не останавливаясь полностью, но резко замедляясь. — У кого есть нитро⁈

Мимо пробегала медсестра — средних лет, с аптечкой в руках. Я выхватил у неё баллончик с нитроспреем, не спрашивая разрешения.

— Эй! — возмутилась она.

— Потом! — бросил я через плечо.

Присел рядом с рентгенологом. Два пшика под язык. Проверил пульс частит, но ритмичный. Не фибрилляция. Уже хорошо.

— Дыши, Аркадий Михайлович. Глубоко и медленно. Скорая уже здесь.

— Какая… скорая? — прохрипел он.

— Ирония, — я похлопал его по плечу. — Вот видишь, уже понимаешь.

Из-за угла выскочил интерн — молодой парень с вытаращенными глазами.

— Что случилось⁈ Что происходит⁈

— Стенокардия, — я передал ему баллончик. — Нитро дал. Следи за ним. Если боль не пройдёт через пять минут, повтори. Если станет хуже — кардиореанимация во второй корпус. Справишься?

— Я… да… наверное…

— Не «наверное». Справишься. Это приказ.

И я снова побежал.

— Двуногий, ты только что остановился помочь какому-то деду! — Фырк нёсся рядом, возмущённо размахивая лапками. — Ты же торопишься! Ты же бежишь спасать отца своей невесты! А сам останавливаешься ради каждого встречного!

— Он бы умер, Фырк.

— И что⁈ Люди умирают каждый день! Это не повод тормозить, когда у тебя миссия!

— Это именно повод, — ответил я. — Потому что если я перестану останавливаться ради «каждого встречного» — я перестану быть лекарем. Стану просто человеком, который бежит куда-то по своим делам. А таких и без меня хватает.

Фырк замолчал. На секунду. Может, на две.

— Ненавижу, когда ты прав, — пробормотал он наконец. — Это так… так раздражает!

Приёмное отделение.

Семён и Коровин влетели в приёмное отделение одновременно — плечом к плечу, как два танка, прорывающих оборону.

И замерли.

Паника. Настоящая и очень качественная паника. Из тех, что описывают в учебниках по психологии толпы, а потом показывают в документальных фильмах про катастрофы.

Родственники пациентов — человек двадцать, не меньше — толпились у стойки регистрации, размахивая руками и перебивая друг друга. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то требовал немедленно позвать главврача, директора, президента, императора и желательно самого Всевышнего.

— Нас тряхнуло! — орала полная женщина в цветастом платье. — Что взорвалось⁈ Где мой муж⁈ Почему никто ничего не говорит⁈

— Это теракт! — вторил ей тощий мужик в очках. — Я знал! Я всегда знал, что эти больницы — рассадник…

— Моя мама! Где моя мама⁈ Она в третьей палате! Я хочу к ней!