Демидов остановился.
Улыбка, которая начала было возвращаться на его лицо при виде сына, исчезла. Мгновенно, словно кто-то выключил свет в комнате. Ладонь, лежавшая на голове Кирилла, чуть сжалась — совсем чуть-чуть, непроизвольно.
— Кирилл, — голос стал тише, но тяжелее. — Ты заходил в мой кабинет?
Мальчик не уловил перемены. Дети вообще плохо считывают ледяной тон, если он не сопровождается криком. Для семилетнего ребёнка тихий голос — это просто тихий голос, а не сирена воздушной тревоги.
— Ну да! Потому что он скучал! Я же слышал! Он там скрёбся и пищал! А мама сказала, что к тебе нельзя, но он так жалобно… Пап, ну пойдём уже! Пойдём, я тебе покажу!
И потащил дальше, не выпуская руки.
Демидов пошёл за сыном. По коридору первого этажа, мимо кухни, из которой доносился запах чего-то выпечного, мимо гостиной, где работал телевизор, к двери в конце коридора.
Кирилл толкнул дверь, и они вошли в кабинет.
Комната выглядела так, как и должен выглядеть кабинет человека, занимающего должность заместителя главы Гильдии: строгий интерьер, тёмное дерево, книжные шкафы до потолка, массивный стол у окна, на столе — лампа с зелёным абажуром, стопка папок, чернильный прибор с гравировкой. Всё выверено, всё на месте, ни одного лишнего предмета. Ни одного — кроме клетки.
Клетка стояла на столе. Не обычная птичья клетка и не террариум. Скорее нечто среднее: металлические прутья, плотно расположенные, основание из толстого оргстекла, сверху — решётка с замком. Клетка была предназначена для содержания мелкого животного, и животное в ней находилось.
Бурундук.
Маленький, синеватый, с характерными полосками на спине, с непропорционально пушистым хвостом, который сейчас был прижат к телу и нервно подёргивался. И… крыльями.
Абсолютно материальный.
Не призрачный, не полупрозрачный, не мерцающий — живой, плотный, из плоти и крови. Бусинки чёрных глаз блестели в свете настольной лампы, и блеск этот был неправильным, слишком осмысленным для обычного грызуна. Хоть и с крыльями.
Но главное, что бросалось в глаза, — были кроссовки.
Крошечные кукольные кроссовки. Синие. С белой подошвой и миниатюрными шнурками, завязанными кривыми бантиками. Они были натянуты на задние лапки бурундука, и тот сидел в них с выражением, которое невозможно описать иначе как «убийственное достоинство». Словно весь мир насмехался над ним, и он это знал, и он запоминал каждого поимённо.
Кирилл подбежал к столу, подпрыгивая от восторга, и ткнул пальцем в клетку.
— Смотри, пап!
Мальчик подхватил что-то со стула и поднял, держа обеими руками с гордостью мастера, демонстрирующего шедевр. Кукольные штанишки. Вельветовые. С крохотными карманчиками и дырой для хвоста, которую Кирилл, судя по рваным краям, прогрыз ножницами самостоятельно.
— А вот! Штанцы! Я сам сшил! Ну, не совсем сшил, склеил, но почти! Мама помогала немножко с дыркой для хвоста, а так всё сам! Осталось только надеть. Поможешь?
— Кирилл.
Голос Демидова прозвучал как щелчок кнута — негромко, но с той хлёсткой точностью, от которой даже взрослые люди вздрагивали на совещаниях.
Мальчик осёкся на полуслове. Штанишки повисли в его руках. Он посмотрел на отца снизу вверх и впервые за весь разговор увидел то, что должен был увидеть давно: ледяные карие глаза, сжатые челюсти, складку между бровей, которая появлялась только тогда, когда папа сердился по-настоящему, не по-игрушечному.
— Я же говорил тебе, — Демидов произносил каждое слово отдельно, как гвозди в доску вбивал. — Не заходить в мой кабинет, пока меня нет. Говорил?
— Да, но…
— Говорил?
— … да.
— И не трогать мои вещи. Тоже говорил. Верно?
Кирилл шмыгнул носом. Нижняя губа задрожала — не от обиды, а от того внезапного страха, который накатывает на ребёнка, когда он понимает, что заигрался.
— Но он не вещь, пап, — прошептал мальчик, и это прозвучало не как возражение, а как мольба. — Он живой. Он смотрел на меня. Через прутья. Так жалобно. Как будто просил, чтобы с ним поиграли. Он же один тут сидит, целыми днями. Ему же скучно.
Демидов молчал несколько секунд. Молчание это было плотным и тяжёлым, как свинцовая заслонка.
— Иди к маме, — сказал он наконец. — Живо.
— Но…
— Кирилл.
Мальчик положил штанишки на стул. Медленно, аккуратно, расправив кукольный вельвет. Потом посмотрел на клетку, на бурундука в синих кроссовках, и в его семилетних глазах промелькнуло выражение, которое было слишком взрослым для этого круглого лица: виноватое обещание. «Я вернусь. Я не брошу тебя».
Он вышел из кабинета, не закрыв дверь, и его тапки прошлёпали по коридору неровной торопливой дробью, затихая с каждым шагом.
Демидов подождал, пока шаги стихнут полностью. Потом закрыл дверь. Повернул замок. Два оборота.
В кабинете стало тихо. Тикали часы на каминной полке. За окном хрустнула ветка под снегом.
Демидов подошёл к столу. Снял перчатки — неторопливо, палец за пальцем, — и положил их рядом с клеткой. Расстегнул верхнюю пуговицу мантии. Потянул узел галстука, ослабляя.
Бурундук сидел в углу клетки, поджав хвост, и смотрел на него.
Смотрел — это было слабое слово. Бурундук буравил Демидова глазами, в которых плескалась такая концентрированная, такая адресная, такая персонально направленная ненависть, что будь она хоть немного материальной — прутья клетки оплавились бы.
Демидов открыл дверцу. Он запустил руку внутрь и достал бурундука. Тот не укусил. Не дёрнулся. Не попытался вырваться. Висел в руке Демидова, зажатый поперёк тельца, и синие кукольные кроссовки торчали в стороны, нелепые, как бутафорские ботинки клоуна, и от этой нелепости общая картина становилась только страшнее.
Демидов поднёс бурундука к лицу. Близко. Так близко, что мог разглядеть каждую полоску на синей шерсти, каждый ус, каждую крошечную вибриссу, подрагивающую от частого злого дыхания.
Он усмехнулся. Мягко, почти ласково. И коснулся пальцем щеки бурундука — легко, как трогают фарфоровую статуэтку, проверяя, настоящий ли фарфор.
— Ну? — произнёс он негромко. — И чего молчим, защитник? Ты же болтал без умолку до этого.
Бурундук моргнул.
Потом его маленькая мордочка скривилась. Верхняя губа задралась, обнажив жёлтые резцы — острые, как бритвы, непропорционально крупные для такого мелкого тельца. И из горла вырвался звук.
— Убери… свои сосиски… от моего лица! Хмырь!
